Акафист святому преподобноисповеднику Севастиану (Фомину), Карагандинскому

Для корректного отображения содержимого страницы необходимо включить JavaScript или воспользоваться браузером с поддержкой JavaScript.

Память: 19 апреля (06 апреля ст. ст.); 22 октября (09 октября ст. ст.)

Не утвержден для общецерковного использования.

Кондак 1

Избранный от Пастыреначальника Христа Иисуса в годину лютых гонений, от безбожныя власти воздвигнутых, преемником быти духовныя благодати старчества Оптинскаго, кроткий за веру православную страдальче и мужественный исповедниче Христов, граду Караганде богодарованный светильниче веры и благочестия, всея Казахстанския страны неусыпный хранителю, Церкви Русския похвало и христоименитых людей радование, преподобне отче Севастиане. Ублажаем подвиги и труды твоя, ради наследия Царства Небеснаго тобою подъятыя и, прославльшаго тя Господа славы прославляюще, с любовию теплою вопием ти: Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Икос 1

Ангелов Творец, предуведивый тя от сотворения мира, в последния сия времена показа тя, преподобне Севастиане, Ангела быти невещественным житием, священнотаинника же и провозвестника благодати, пророка же, яко будущая прозиравшаго, твердаго исповедника, яко за Христа гонения и мучения претерпевшаго, и научи нас воспевати тебе таковая:

Радуйся, родителей благочестивых отрасль благоуханная;

Радуйся, в купели святаго крещения благодатию Духа Святаго просвещенный.

Радуйся, благочестию родительскому измлада поревновавый;

Радуйся, от отца и матери ко преподобному Амвросию в Оптину пустынь на благословение приведенный.

Радуйся, иноческое житие вседушевне возлюбивый;

Радуйся, в творении заповедей Божиих себе чиста издетска утвердивый;

Радуйся, от юности твоея вся мира сего красная, Бога ради, презревый.

Радуйся, Царствия Небеснаго взыскуя, в Оптиной пустыни под осенением духовных старцев поселивыйся;

Радуйся, своея воли исполнения совершенно отвергшися.

Радуйся, послушанию и смирению вседушно покоривыйся;

Радуйся, преподобного старца Иосифа кроткий учениче и послушниче,

Радуйся, богоноснаго старца Нектария сподвижниче и сотаинниче;

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 2

Видяще преподобный Нектарий, яко за кротость твою и смирение дарова ти Небесный Дародатель благодать прозрения духовнаго, чадам своим в тебе, преподобне Севастиане, преемника себе быти указа, за сострадание и милосердие твое к страждущим "летом" тя именуя и научая всех благих Промыслителю — Богу пети: Аллилуиа.

Икос 2

Разум, зарями Духа Святаго осияваем, имея, евангельски Бога, в Троице певаемаго Ипостасей, возлюбил еси, досточтиме. Суетную славу мира оставив, спасительныя Оптинскаго старчества достигл еси пристани и, взем крест свой, последовал еси Христу со духовными старцы, постников и воздержников житие держа во смирении. Сего ради вернии научишася воспевати тебе:

Радуйся, тесный и прискорбный путь паче пространнаго возлюбивый;

Радуйся, многомятежие мира презревый.

Радуйся, яко боголюбезную чистоту душевную и телесную сохранил еси;

Радуйся, яко постом и молитвою пременил еси тленная на нетленная.

Радуйся, яко постным воздержанием плоть твою духови покорил еси;

Радуйся, яко послушанием и безмолвием страсти душевныя умертвил еси.

Радуйся, яко слезами покаяния землю сердца твоего напоил еси;

Радуйся, яко земная отринув, ум твой к небесным благам возвел еси.

Радуйся, яко сладчайшее имя Иисусово во уме твоем молитвою присно обносил еси;

Радуйся, Им, яко Святых Святейшим Словом, Превечнаго Бога Отца Духом Святым познал еси.

Радуйся, яко благодать Утешителя Духа Истины чистотою сердца твоего стяжал еси;

Радуйся, яко силу духовнаго прозрения и старчества от Бога приял еси;

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 3

Силою благодати Божия чрез духовное окормление старцев Оптинских веден был еси тесным путем иноческаго жития к восприятию жребия пастырскаго в Церкви Святей служения и подвига исповедничества Христа Распята и Воскресша. Ему же во всем житии твоем, преподобне Севастиане, воспевал еси: Аллилуиа.

Икос 3

Имуще в сердце твоем веру твердую, надежду несумненную, любовь истинную к Распятому за ны Христу Богу нашему, во время воздвигнутых богоборческой властию гонений на Церковь Божию, со смирением и кротостию подклонил еси главу твою престолу Благодати, дар священства от рук архиерейских трепетным сердцем приемля ради спасения гибнущих от атеистическаго злосмрадия. Тем же от усердия нашего восписуем ти таковая:

Радуйся, Христу, Доброму Пастырю, усердно послуживый;

Радуйся, священнотаинниче Христов, дарами Духа Святаго сияющий.

Радуйся, душу твою за врученное стадо христовых словесных овец положивый;

Радуйся, ищущим Царствия Небеснаго спасительнаго пути проповедниче.

Радуйся, взыскующим горняго Иерусалима богомудрый вождю;

Радуйся, во благочестии труждающимся богодарованный наставниче.

Радуйся, обуреваемым страстьми греховными добрый кормчий;

Радуйся, немощных и малоискусных терпеливый учителю.

Радуйся, изнемогающим от уныния и печали благоприятное утешение;

Радуйся, беспомощным скоропредстательный помощниче.

Радуйся, черноризцам предивный отец и старец прозорливый;

Радуйся, уставов Оптинских хранителю ревностный.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 4

Бури лютых гонений, от безбожныя власти воздвиженныя, не убоявся, со всеми Новомучениками и Исповедниками Российскими подъял еси на себе благое иго Христово и, горя духом, несл еси легкое бремя Его. Хладных пределов Караганды достигл еси, идеже бесчисленное множество невинных страдальцев души своя Богу предаша. Ты же, отче благосерде, молитвы твоя о упокоении их усердно Агнцу Божию приносил еси, надгробное рыдание творяще песнью: Аллилуиа.

Икос 4

Слыша, яко чада церковная по всему лицу Святой Руси за отцепреданную православную веру лютую смерть и жестокия гонения приемлют, не устрашился еси, блаженне, долготы жестокаго пути, в онь же смиренно пошел еси, от богопротивных гонителей ссылаем. Зиму лютую и пустынный зной летний и ярость огненную лагерных пыток терпением твоим победил еси, теплоту духовную блаженства вечнаго стяжав. За еже мы вопием тебе таковая:

Радуйся, нищетою духовною блаженства Царства Небеснаго унаследовавый;

Радуйся, плачем о грехах утешение Христово приявый.

Радуйся, алчбою и жаждою правды Божия нетленныя пищи небесныя насытивыйся;

Радуйся, милостию сострадания к ближним милость Божию восприявый.

Радуйся, во страданиях твоих чистым сердцем Бога зревый;

Радуйся, во умиротворении озлобленных, яко сын Божий нареченный.

Радуйся, во изгнании правды ради блаженства Царства Небеснаго приобщивыйся;

Радуйся, в ложном поношении и злословии от нечестивых во Христа облекийся.

Радуйся, Божественному Промышлению себе конечне вручивый;

Радуйся, во изгнании от земнаго Отечества отцу верных Аврааму подражавый.

Радуйся, в терпении болезней и скорбей Иовлеву крепость стяжавый;

Радуйся, в кротком терпении гонений Давидово смирение проявивый.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Икос 5

Боготечная звезда, Оптинскими старцами возженная, явился еси, отче Севастиане, досточтиме. От Бога священнодействовати положен был еси воистину, умом чистым, сердцем смиренным и душею кроткою службу Тому принося, беды претерпел еси и гонения, и болезни, исповедания ради Божественныя Истины, юже житием и словесы твоими заключенным в тюрьмах и лагерях и всем ссыльным являл еси, немощныя укрепляя и верныя утверждая благодарне пети Богу: Аллилуиа.

Кондак 5

Видевше окружившия тя в лагерных узах людие кротость и любовь твою, чистотою совести твоея сияющия, удивляхуся крайнему терпению твоему. Мы же, ведяще многотрудная страдания твоя и болезни, ублажаем тя, апостольски в заключенных благовестившаго и помраченныя смыслы человеков просветившаго и прежде диавольскую ловитву ко Христу приведшаго, и благодарне зовем ти:

Радуйся, крине благоуханный, в степях Карагандинских процветый;

Радуйся, миром христоподражательных добродетелей иссохшия души исцеливый.

Радуйся, неядением лютым и долготною жаждею в темнице многовременне томимый;

Радуйся, в лишениях сих Христа, пособствующа тебе обретый.

Радуйся, николиже постнаго воздержания оставивый;

Радуйся, молитвою к Богу присно пламенеющий.

Радуйся, благодатию Духа Святаго невидимо укрепляемый;

Радуйся, ея же силою заблудшия от диавольския ловитвы изымаяй.

Радуйся, тех приводяй ко единей, Святей, Соборней и Апостольстей Церкви;

Радуйся, покаянию истинному и благочестивой жизни их научаяй.

Радуйся, тако плач неутешный духовом злобы поднебесныя наведый;

Радуйся, прежде бесовом рабски служившия ко Господу обративый и спасый.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 6

Проповедует Казахстанская страна, приявшая землею своею токи кровей Новомучеников Российских и бесчисленная страдальческая тех телеса многолетне в недрех своих покоящая, равноангельное житие, равноапостольския труды и чудес множество преподобнаго Карагандинскаго старца схиархимандрита Севастиана исповедника, научая верных Подвигоположнику Христу Иисусу пети: Аллилуиа.

Икос 6

Возсия обширным просторам Казахстана из богоспасаемаго града Караганды просвещение совершенных твоих добродетелей, преподобне отче Севастиане. Ты бо, яко облак светел и росоносен явился еси, пламень праведно движимаго на ны за грехи наша гнева небеснаго утишающий и зной страстей душевных и телесных охлаждающий, иссохшия сердца наша оживляющий и плоды добродетелей приносити помогающий всем воспевающим ти таковая:

Радуйся, бесплодную Казахстанскую степь плодами добродетелей твоих облагоухавый;

Радуйся, град Караганду, яко Церкви Русския Голгофу, сердцем твоим возлюбивый.

Радуйся, в нем во образ Оптиной пустыни во имя Пресвятыя Богородицы пречудный храм устроивый;

Радуйся, в том — в память Предтеченского скита в честь Крестителя Иоанна престол благодати воздвигнувый.

Радуйся, в храме сем, яко в новой обители Оптиной вся благолепно устроивый;

Радуйся, в молитве, священстве, душепопечении и старчестве нелестно подвизавыйся.

Радуйся, яко днем бдел еси и нощию не дал еси сна довольно очима твоима;

Радуйся, яко многия священники, монахи и инокини, от лукавых гонителей рассеянныя, на месте сем собрал еси.

Радуйся, яко мирян множество под благодатный кров Царицы Небесныя привел еси;

Радуйся, яко монашествующим явился еси добрый кормчий.

Радуйся, яко и всему стаду твоему пастырь и учитель предобрый был еси;

Радуйся, не яко господствуяй, но яко служай во обращенных тобою пожил еси.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 7

Хотя отечества небеснаго достигнути, перстною плотию обложен, дух твой молитвою воскрилял еси и, к Богу умом твоим восходя, горния доброты зрел еси славу, со всеми ангельскими силами поя Богу: Аллилуиа.

Икос 7

Новаго тя показа гражданина горняго Иерусалима Небесный Домовладыка: мира красоту и яже в нем тленная ни во что же вменившаго, пустынное житие с равноангельными Оптинскими старцами предпочетающа, священства одежды чистотою жития убелившаго, поношения и гонения, Христа ради, с радостию претерпевшаго и многообразными дарами Духа Святаго преукрашеннаго. Сего ради вернии научишася воспевати тебе:

Радуйся, от юности в творении заповедей Господних потрудивыйся;

Радуйся, во иночестем житии невещественным ангельским чинам уподобивыйся.

Радуйся, духоносных Оптинских старцев и всех преподобных отцев сликовниче;

Радуйся, добропобедным мучеником и Христовым исповедником сопричастниче.

Радуйся, Божиих священнотаинников благоговейный сослужителю;

Радуйся, веры православныя утверждение.

Радуйся, церкви непоколебимый столпе;

Радуйся, пастырю, душу за стадо твое положити готовый.

Радуйся, многия муки и злохуления в гонении за Христа претерпевый;

Радуйся, твердым веры исповеданием вернаго служителя Небеснаго Царя себе быти показавый.

Радуйся, скорбми многими в радость Господа вшедый;

Радуйся, оную всем приходящим к тебе обильно подающий.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 8

Страшна бысть демонам твоя, преподобне отче Севастиане, молитва, кротости и смирения исполненная. Тоя бо светом выну озаряем, Христов ум стяжал еси, неизглаголанная таинства познавая и будущая, яко настоящая созерцая. Всех приходящих к тебе от демонскаго дручения свобождал еси и на путь истины и спасения наставлял еси, Богу вопия: Аллилуиа.

Икос 8

Весь желанием божественным объят был еси, священне, житие равноангельное на земли пожил еси и желание получил еси конечное: в светозарныя дни Пасхального торжества богоносною душею твоею в небесныя кровы отлетел еси, и престолу Пресвятыя Троицы в радости святых предстоиши и слышиши от нас похвальная сия:

Радуйся, от земнаго Пасхального торжества в радость Пасхи вечныя восшедый;

Радуйся, на земли всеконечне греху умерый, на небеси нетления бессмертия приобщивыйся.

Радуйся, яко Святых Святейшему Иисусу Сладчайшему во славе вечной предстоиши;

Радуйся, яко о всех чтущих память твою, пред Ним ходатайствуеши.

Радуйся, сугубую благодать от Него приявый ищущим спасения помогати;

Радуйся, даром врачевания недуг душевных и телесных от Него прославленный.

Радуйся, милости Божия струя неизсякаемая;

Радуйся, радости духовныя, тишины же и мира источниче неисчерпаемый.

Радуйся, светлый облаче, зной страстей греховных утоляющий;

Радуйся, роса благодатная, сердца верных орошающая и веселящая.

Радуйся, светильниче, светом добродетелей в нощи мира сего нам присно сияющий;

Радуйся, грозде виноградника Христова, благодатно Духа Всесвятаго питающий нас и веселящий.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 9

Всякое естество ангельское удивися великому свыше тебе дарованию, яко небесная пресветлыя обители восприяша тя, преподобне Севастиане прозорливе, новаго гражданина со бесплотными Силами и богоносных отец соборы водворяющася, со апостолы, пророки и святители ликовствующа, со мученики и праведники торжествующа и вопиюща Богу: Аллилуиа.

Икос 9

Витии суемудреннии, гордынею ослепленныя, послушавша гласа человекоубийцы искони и отца лжи диавола, яко звери дикия, яростию безбожия дышущия, воздвигоша на Невесту Божию — Святую Церковь гонения лютыя, в них же Подвигоположник Христос Господь, яви тя, досточтиме, Православия светильника и изрядна исповедника, научая верных воспевати тебе:

Радуйся, мучений за исповедание истиннаго Бога не устрашивыйся;

Радуйся, душу твою за веру православную положити не отрекийся.

Радуйся, прещений безбожныя власти не убоявыйся;

Радуйся, во изгнании твоем к познанию Бога мучителей привести потщавыйся.

Радуйся, иссохшую пустыню сердец их слезною молитвою твоею удобривый;

Радуйся, кротостию и молчаливым терпением твоим семена слова Евангельскаго в души их посеявый.

Радуйся, грозныя тучи темных их помыслов силою молитв твоих рассеявый;

Радуйся, данною ти от Бога благодатию к покаянию и сокрушению сердечному тех приводивый.

Радуйся, врата Царствия Небеснаго тем отверзавый;

Радуйся, водою ключевою тех напояя, воду нетления вечнаго им подававый.

Радуйся, пост и воздержание храня, пищу и одежду заключенным раздававый;

Радуйся, яко и скоти тебе любляша и в зимний мраз теплом тел своих тебе согреваша.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 10

Спасти хотя род человеческий, Сый со Отцем на престоле святем, пришед на землю, от Неискусобрачныя Девы родися, плотию распныйся и погребыйся и воскресый, и на небеса паки восшедый, глаголя: аще кто хощет в след Мене идти, да отвержется себе и крест свой понесет. Сему усердно последуя, преподобне Севастиане, высоту приял еси небесную, поя Христу: Аллилуиа.

Икос 10

Стену несокрушимую и утверждение непреоборимое обретоша тя, богоносе Севастиане, православнии людие не точию Казахстанския страны, но и всей вселенней, ибо во светозарныя дни Пасхального торжества равноангельное житие твое скончав, священне, по всем концем земли чудеса совершаеши еси изрядна и преславна, предстоя Богу, тебе подавшему залог Божественен и венец нетленен и славу вечную. Сего ради вернии воспевают тебе:

Радуйся, Христа, Божию Силу и Божию Премудрость, стойко пред человеки исповедовавый;

Радуйся, яко и Господь исповеда тя пред Отцем Своим небесным и святыми ангелы Его.

Радуйся, блистанием трисолнечнаго света Божественнаго ныне осиянный;

Радуйся, мощи твоя святыя в знамение твоего с нами пребывания оставивый.

Радуйся, яко твоя мощи исцеляют всякия скорби и болезни;

Радуйся, яко тыя сущим в печали и смущении бывают увеселение.

Радуйся, яко теми немолчно проповедуется будущее всеобщее Воскресение;

Радуйся, яко мощей твоих демоны трепещут.

Радуйся, чаше, многоценныя дары Божии преизобильно изливающая;

Радуйся, сосуде, целебное миро болящим источающий.

Радуйся, светильниче, сущих во тьме и сени смертней светом Христовым озаряющий;

Радуйся, кадило, фимиам молитв богоприятных Богу о нас присно возносящее.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 11

Пение благодарственное Церкви Зиждителю вси православнии взывают, яко дарова тя всем ищущим спасения изрядна помощника и тверда заступника. Тем же и нам, святую память твою, преподобне Севастиане, почитающим, твердую руку помощи твоея подаждь и грехми присно погружаемых от смертоносных глубин изведи и прочее жития время в покаянии истеннем скончати нам помози и от вечнаго гнева спаситися сподоби, поющим: Аллилуиа.

Икос 11

Светозарное светило, зарями немерцающаго света Пресвятыя Троицы сияющее, всей Казахстанстей стране явился еси, досточтиме отче, лучами христоподражательных добродетелей твоих тьму греховную разгоняющее и теплотою богоприятных молитв твоих сердца верных согревающее, иже благодарне восписуют ти таковая:

Радуйся, Казахстанския страны благодатное сокровище и украшение;

Радуйся, России православныя радование и утешение.

Радуйся, Оптиной пустыни благоплодное прозябение;

Радуйся, града Караганды покрове, ширший облака.

Радуйся, многотекущая реко, сердца наша спасительным учением напояющая;

Радуйся, в море многоразличных напастей погибающим надежное пристанище.

Радуйся, злосмрадие страстей от приходящих к тебе прогоняющий;

Радуйся, воздвизаемых от мира, плоти и диавола искушений ходатайством твоим свобождающий.

Радуйся, нераскаянных грешников к совершенному покаянию побуждающий;

Радуйся, духов лукавых прогонителю и полчищ бесовских победителю.

Радуйся, ран греховных врачу благоискуснейший;

Радуйся, сиянием благодати Божия души наша озаряющий.

Радуйся, преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 12

Благодать, данную ти от Бога, сведуще, тебе милостиваго нашего и скоропослушливаго отца прилежно просим: вознеси дерзновенную твою молитву ко престолу Живоначальныя Троицы о пользе душ наших и невозбранном преитии от земли на небо. Умоли, святе, всеблагаго Бога о граде твоем, о святем храме, преподобническими руками твоими созданном. Приклони ухо твое и ко по предречению твоему сооруженному величественному соборному храму, в нем же чудоточащими мощами твоими почиваеши, подвизая всех с верою, благоговением и страхом Божиим входящих в онь, пети Богу: Аллилуиа.

Икос 12

Поюще дивная дела Божия в путях Церкви Русския в завершении тысячелетняго свидетельства Ею света Святаго Православия явленная, недоумеваем, трепещем, купно же и радуемся. Что убо зрим ?! — Иноческая тихая и безмолвная Оптина пустынь, от богопротивных разоренная и многая лета в поругании и запустении бывшая, ныне радостно веселится: понеже не токмо первообразная красота ея паки возвратися, но и цельбоносныя мощи духоносных старцев яви в ней Бог. С нею же и прежде безвестный и бесплодный град Караганда свеселится: святыя мощи единаго от дивнаго собора преподобных оптинских отец в себе усокровиществовавый. Сему промышлению Божию чудящеся, тебе, преподобне исповедниче, с любовию вопием:

Радуйся, Бога Отца Безначальнаго служителю предызбранный;

Радуйся, Агнца Божия мужественный исповедниче;

Радуйся, Бога Духа Всесвятаго церковь нерукотворная;

Радуйся, честное Пресвятыя Троицы носило и похваление;

Радуйся, в невечернем дни Царствия Божия почивающий;

Радуйся, трисвятую песнь херувимски со Ангелы и всеми святыми воспевающий;

Радуйся, зарями огненными благодати Божия сияющий;

Радуйся, яко светило светозарное в небеснем Царстве Солнца Правды блистающий;

Радуйся, светом благодати твоея всех чтущих память твою просвещающий;

Радуйся, рая Иисусова древо чудоточное, мног плод в пособие православным творящее;

Радуйся, Винограда Христова розго благоплодная, питающая нас и веселящая;

Радуйся, Святаго Православия, непоколебимый столпе и крепкое утверждение;

Радуйся, Преподобне Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя.

Кондак 13

О, преподобне отче Севастиане, веры благочестивыя исповедниче и образе кротости духовныя! Нынешнее приими в похвалу твою от усердия нашего приносимое благодарение и дерзновенным твоим ходатайством испроси нам веры непорочны соблюдение, мира умирение, от глада и пагубы избавление, грехов оставление и блаженныя вечныя жизни наследие. Да с тобою и всеми святыми поем вси радостно: Аллилуиа.

Сей кондак глаголи трижды, посем икос 1 и кондак 1.

См. также книгу: Королева В.В. Карагандинский старец преподобный Севастиан

Пре­по­доб­но­ис­по­вед­ник Се­ва­сти­ан ро­дил­ся 28 ок­тяб­ря 1884 го­да в се­ле Кос­мо­де­мьян­ское Ор­лов­ской гу­бер­нии в се­мье кре­стьян Ва­си­лия и Мат­ро­ны Фо­ми­ных и в кре­ще­нии на­ре­чен был Сте­фа­ном в честь пре­по­доб­но­го Сте­фа­на Сав­ва­и­та. В се­мье бы­ло три сы­на – Ила­ри­он, Ро­ман и Сте­фан. В 1888 го­ду, ко­гда Сте­фа­ну ис­пол­ни­лось че­ты­ре го­да, ро­ди­те­ли сво­зи­ли сы­но­вей в Ко­зель­скую Вве­ден­скую Оп­ти­ну пу­стынь бла­го­сло­вить­ся у стар­ца Ам­вро­сия[a]. В 1888 го­ду умер отец, а на сле­ду­ю­щий год мать, и оста­лись бра­тья си­ро­та­ми сем­на­дца­ти, один­на­дца­ти и пя­ти лет. Стар­ший, Ила­ри­он, по­сле смер­ти ро­ди­те­лей же­нил­ся; сред­ний, Ро­ман, в 1892 го­ду ушел в Оп­ти­ну пу­стынь и был при­нят по­слуш­ни­ком в Иоан­но-Пред­те­чен­ский скит при ней; млад­ше­му, Сте­фа­ну, при­шлось остать­ся со стар­шим бра­том и по­мо­гать ему по хо­зяй­ству.

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Жи­вя с бра­том, Сте­фан окон­чил цер­ков­но­при­ход­скую шко­лу, при­чем по­ка­зал хо­ро­шие спо­соб­но­сти в обу­че­нии, и при­ход­ской свя­щен­ник стал да­вать ему чи­тать кни­ги из сво­ей биб­лио­те­ки. Для обыч­ных кре­стьян­ских ра­бот Сте­фан ока­зал­ся слаб здо­ро­вьем, и боль­шей ча­стью ему при­хо­ди­лось быть в се­ле пас­ту­хом. Озор­ные сверст­ни­ки недо­люб­ли­ва­ли его за сми­ре­ние и кро­тость и на­зы­ва­ли «мо­на­хом». Са­мым боль­шим для него уте­ше­ни­ем ста­ло по­се­ще­ние бра­та Ро­ма­на в Оп­ти­ной пу­сты­ни, что бы­ва­ло вся­кий раз по­сле окон­ча­ния осе­нью кре­стьян­ских ра­бот.
В 1908 го­ду Ро­ман Ва­си­лье­вич при­нял мо­на­ше­ский по­стриг с име­нем Ра­фа­ил, а 3 ян­ва­ря 1909 го­да Сте­фан был при­нят ке­лей­ни­ком к стар­цу Иоси­фу (Ли­тов­ки­ну)[b]. «Жи­ли мы со стар­цем, – вспо­ми­нал он впо­след­ствии, – как с род­ным от­цом. Вме­сте с ним мо­ли­лись, вме­сте ку­ша­ли, вме­сте чи­та­ли или слу­ша­ли его на­став­ле­ния»[1].
9 мая 1911 го­да иерос­хи­мо­нах Иосиф скон­чал­ся, и в его ке­лье по­се­лил­ся ста­рец Нек­та­рий (Ти­хо­нов)[c], у ко­то­ро­го Сте­фан остал­ся ке­лей­ни­ком, пе­рей­дя под его ду­хов­ное ру­ко­вод­ство. 15 мар­та 1912 го­да Сте­фан был опре­де­лен в чис­ло бра­тии.
У от­ца Нек­та­рия то­гда бы­ло два ке­лей­ни­ка: стар­ший – Сте­фан, ко­то­ро­го за мяг­ко­сер­де­чие и со­стра­да­тель­ность на­зы­ва­ли «ле­том», и млад­ший – Петр Швы­рев, ко­то­рый был по­гру­бей и по­стро­же, и его на­зы­ва­ли «зи­ма». Ко­гда на­род, при­шед­ший к хи­бар­ке[d], на­чи­нал от дол­го­го ожи­да­ния уны­вать, отец Нек­та­рий по­сы­лал Сте­фа­на, а ко­гда ожи­дав­шие на­чи­на­ли роп­тать и под­ни­ма­ли шум, к ним вы­хо­дил Петр и стро­го­стью уми­рял на­род. Лю­ди, бы­ва­ло, то и де­ло по­сы­ла­ли Сте­фа­на ска­зать стар­цу, что мно­гие очень дол­го ждут и неко­то­рым на­до уже уез­жать. Сте­фан шел в ке­лью стар­ца, и тот го­во­рил: «Сей­час со­би­ра­юсь, оде­ва­юсь, иду», но сра­зу не вы­хо­дил, а ко­гда вы­хо­дил, то при всех го­во­рил Сте­фа­ну: «Что же ты до сих пор ни ра­зу не ска­зал, что ме­ня ждет с нетер­пе­ни­ем столь­ко на­ро­да?» В от­вет Сте­фан кла­нял­ся стар­цу в но­ги и про­сил про­ще­ния.
13 ап­ре­ля 1913 го­да, в Ве­ли­кую Суб­бо­ту, от ту­бер­ку­ле­за лег­ких скон­чал­ся брат Сте­фа­на, мо­нах Ра­фа­ил, пе­ред смер­тью по­стри­жен­ный в схи­му. В 1917 го­ду Сте­фан был по­стри­жен в мо­на­ше­ство с име­нем Се­ва­сти­ан в честь му­че­ни­ка Се­ва­сти­а­на.
В 1918 го­ду при­шед­ши­ми к вла­сти без­бож­ни­ка­ми Оп­ти­на пу­стынь как мо­на­стырь бы­ла за­кры­та, но про­дол­жа­ла су­ще­ство­вать под ви­дом плем­хо­за под ру­ко­вод­ством од­но­го из мо­на­стыр­ских по­слуш­ни­ков; в 1923 го­ду из мо­на­хов и по­слуш­ни­ков бы­ла ор­га­ни­зо­ва­на сель­ско­хо­зяй­ствен­ная ар­тель.
В 1923 го­ду мо­нах Се­ва­сти­ан был ру­ко­по­ло­жен во иеро­ди­а­ко­на. В суб­бо­ту 5 ав­гу­ста 1923 го­да око­ло двух ча­сов дня пред­ста­ви­те­ли вла­стей по­тре­бо­ва­ли, чтобы из Оп­ти­ной пу­сты­ни в двух­днев­ный срок бы­ли вы­се­ле­ны все мо­на­ше­ству­ю­щие. По это­му слу­чаю ли­тур­гию на­ча­ли слу­жить с 12 ча­сов но­чи, а в шесть ча­сов утра вла­стя­ми был опе­ча­тан и за­крыт по­след­ний храм в Оп­ти­ной – Ка­зан­ский, а бра­тия разо­шлась кто ку­да, боль­шей ча­стью по­се­лив­шись в Ко­зель­ске; здесь вме­сте с дру­ги­ми по­се­лил­ся и иеро­ди­а­кон Се­ва­сти­ан.

Иеро­мо­нах Се­ва­сти­ан, го­род Коз­лов. 1928 год

Иеро­мо­нах Се­ва­сти­ан, го­род Коз­лов. 1928 год

В 1927 го­ду он был ру­ко­по­ло­жен во иеро­мо­на­ха, в 1928 го­ду стал слу­жить в Ильин­ской церк­ви в го­ро­де Коз­ло­ве[e] Там­бов­ской об­ла­сти, с 1929 го­да он хо­дил в Ильин­ский храм толь­ко мо­лить­ся, а слу­жил в квар­ти­ре, где жил; в служ­бах ему по­мо­га­ли при­е­хав­шие к нему мо­на­хи­ня Фев­ро­ния (Ти­хо­но­ва), ино­ки­ня Со­фий­ской жен­ской об­щи­ны Ря­зан­ской епар­хии Агрип­пи­на (Арт­он­ки­на) и мо­на­хи­ня Кра­и­шев­ско­го Тих­вин­ско­го мо­на­сты­ря Са­ра­тов­ской епар­хии Вар­ва­ра (Са­зо­но­ва).
25 фев­ра­ля 1933 го­да все они вме­сте с от­цом Се­ва­сти­а­ном бы­ли аре­сто­ва­ны и за­клю­че­ны в там­бов­скую тюрь­му. То­гда же бы­ло аре­сто­ва­но бо­лее пя­ти­де­ся­ти че­ло­век ду­хо­вен­ства, мо­на­хов и ми­рян, ко­то­рые об­ви­ня­лись в том, что они буд­то бы со­зда­ли контр­ре­во­лю­ци­он­ную цер­ков­но-мо­нар­хи­че­скую ор­га­ни­за­цию, ста­вив­шую сво­ей це­лью «свер­же­ние со­вет­ской вла­сти через ор­га­ни­за­цию вос­ста­ния при объ­яв­ле­нии вой­ны. Для это­го под­го­тав­ли­ва­ли на­се­ле­ние, оби­жен­ное со­вет­ской вла­стью… В це­лях боль­ше­го охва­та контр­ре­во­лю­ци­он­ной де­я­тель­но­стью на­се­ле­ния… ор­га­ни­за­ция по­сы­ла­ла сво­их чле­нов по се­лам рай­о­нов с за­да­ни­ем при­зы­вать на­се­ле­ние не под­чи­нять­ся вла­сти, ис­тол­ко­вы­вая, как власть ан­ти­хри­ста, не про­из­во­дить по­сев, не сда­вать хле­ба, не хо­дить в кол­хо­зы. Хо­див­шие по се­лам чле­ны контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции со­би­ра­ли бо­лее ре­ли­ги­оз­ную часть на­се­ле­ния, чи­та­ли Биб­лию, за­ни­ма­лись ан­ти­со­вет­ской аги­та­ци­ей, про­ро­ча ско­рое па­де­ние со­вет­ской вла­сти»[2].
В тюрь­ме от­ца Се­ва­сти­а­на вы­ста­ви­ли на всю ночь на мо­роз в од­ной ря­се и, при­ста­вив стра­жу, ме­няв­шу­ю­ся через каж­дые два ча­са, ста­ли тре­бо­вать от­ре­че­ния от ве­ры. Но по ми­ло­сти Бо­жи­ей отец Се­ва­сти­ан не за­мерз, со­гре­ва­ясь теп­лой ве­рой в Хри­ста. Утром, ко­гда его при­ве­ли на до­прос, сле­до­ва­тель про­из­нес при­го­вор: «Коль ты не от­рек­ся от Хри­ста, так иди в тюрь­му».
На до­про­се, от­ве­чая на во­про­сы сле­до­ва­те­ля, отец Се­ва­сти­ан ска­зал: «Ко мне на квар­ти­ру при­хо­ди­ли ли­ца ма­ло мне зна­ко­мые, ко­то­рым я ис­пол­нял тре­бы и так­же и да­вал со­ве­ты, неко­то­рых я ис­по­ве­до­вал. Ко мне об­ра­ща­лись за со­ве­том, всту­пать в кол­хо­зы или нет, я го­во­рил: как вам угод­но, так и де­лай­те, вам там вид­ней. На все ме­ро­при­я­тия со­вет­ской вла­сти я смот­рю как на гнев Бо­жий, и эта власть есть на­ка­за­ние для лю­дей. Та­кие взгля­ды я вы­ска­зы­вал сре­ди сво­их при­бли­жен­ных, а так­же и сре­ди осталь­ных граж­дан, с ко­то­ры­ми при­хо­ди­лось го­во­рить на эту те­му. При этом го­во­рил, что нуж­но мо­лить­ся, мо­лить­ся Бо­гу, а так­же жить в люб­ви, – то­гда толь­ко мы от это­го из­ба­вим­ся. Я ма­ло был до­во­лен со­вет­ской вла­стью за за­кры­тие церк­вей, мо­на­сты­рей, так как этим уни­что­жа­ет­ся Пра­во­слав­ная ве­ра»[3].
22 мая 1933 го­да след­ствие бы­ло за­кон­че­но, и 2 июня трой­ка ОГПУ при­го­во­ри­ла от­ца Се­ва­сти­а­на к се­ми го­дам за­клю­че­ния в ис­пра­ви­тель­но-тру­до­вом ла­ге­ре по об­ви­не­нию в уча­стии в контр­ре­во­лю­ци­он­ной ор­га­ни­за­ции. Пер­вое вре­мя он ра­бо­тал на ле­со­по­ва­ле в Там­бов­ской об­ла­сти, но за­тем его от­пра­ви­ли в Ка­ра­ган­дин­ский ла­герь в по­се­лок До­лин­ка, ку­да он при­был с эта­пом за­клю­чен­ных 26 мая 1934 го­да.
В ла­ге­ре от­ца Се­ва­сти­а­на би­ли и ис­тя­за­ли, сно­ва тре­буя, чтобы он от­рек­ся от Бо­га. Но на это он ска­зал: «Ни­ко­гда». И то­гда его от­пра­ви­ли в ба­рак к уго­лов­ни­кам. «Там те­бя быст­ро пе­ре­вос­пи­та­ют», – ска­за­ли ему. Но Гос­подь со­хра­нил жизнь ис­по­вед­ни­ку, зная, сколь­ко тот по­слу­жит впо­след­ствии лю­дям.
По сла­бо­сти здо­ро­вья от­ца Се­ва­сти­а­на по­ста­ви­ли сна­ча­ла ра­бо­тать хле­бо­ре­зом, а за­тем сто­ро­жем скла­да. В ноч­ные де­жур­ства он ни­ко­гда не поз­во­лял се­бе спать, все но­чи мо­лясь, и по­то­му на­чаль­ство, при­хо­дя с про­вер­кой, все­гда за­ста­ва­ло его бодр­ству­ю­щим. Ино­гда в зо­ну при­во­зи­ли ки­но­филь­мы, и то­гда всех за­клю­чен­ных сго­ня­ли в клуб. Но отец Се­ва­сти­ан в ки­но не хо­дил, про­ся в этих слу­ча­ях на­пар­ни­ка-сто­ро­жа: «Ты иди за ме­ня в ки­но, а я за те­бя по­де­жу­рю».
В по­след­ние го­ды за­клю­че­ния от­цу Се­ва­сти­а­ну бы­ло раз­ре­ше­но пе­ре­дви­гать­ся по ла­ге­рю без кон­воя, жил он в кап­тер­ке в 3-м от­де­ле­нии ла­ге­ря, ря­дом с До­лин­кой, ра­бо­тал во­до­во­зом, раз­во­зя на бы­ках во­ду для жи­те­лей по­сел­ка. В зим­нюю сту­жу, при­во­зя во­ду, он под­хо­дил к бы­ку и грел об него око­че­нев­шие ру­ки. Ему, бы­ва­ло, вы­не­сут и по­да­рят ва­реж­ки. А на сле­ду­ю­щий день он опять при­ез­жа­ет без ва­ре­жек, ко­то­рые или по­да­рит, или укра­дут у него, и сно­ва гре­ет об бы­ка ру­ки. Одеж­да на нем бы­ла ста­рая, вет­хая. Ко­гда по но­чам он на­чи­нал за­мер­зать, то за­би­рал­ся в яс­ли к ско­ту, со­гре­ва­ясь теп­лом жи­вот­ных. Жи­те­ли кор­ми­ли его, да­ва­ли про­дук­ты – пи­ро­ги, са­ло. Что мог, он ел, а са­ло от­во­зил за­клю­чен­ным. «В за­клю­че­нии я был, – вспо­ми­нал отец Се­ва­сти­ан, – а по­сты не на­ру­шал. Ес­ли да­дут ба­лан­ду ка­кую-ни­будь с ку­соч­ком мя­са, я это не ел, ме­нял на лиш­нюю пай­ку хле­ба».
Ино­ки­ня Агрип­пи­на, осво­бо­див­шись из ла­ге­ря, на­пи­са­ла от­цу Се­ва­сти­а­ну, что на­ме­ре­на уехать на ро­ди­ну в Ря­зан­скую об­ласть, но он про­сил ее при­е­хать в Ка­ра­ган­ду. Она при­е­ха­ла к нему на сви­да­ние в Ка­ра­ган­ду в 1936 го­ду, и отец Се­ва­сти­ан пред­ло­жил ей по­се­лить­ся здесь, ку­пив до­мик в рай­оне по­сел­ка Боль­шая Ми­хай­лов­ка, по­бли­же к Кар­ла­гу, и ез­дить к нему каж­дое вос­кре­се­нье. Спу­стя два го­да в Ка­ра­ган­ду при­е­ха­ли мо­на­хи­ни Фев­ро­ния и Вар­ва­ра.
На Ниж­ней ули­це в по­сел­ке Боль­шая Ми­хай­лов­ка был куп­лен под жи­лье ста­рый ам­бар с про­гнув­шим­ся по­тол­ком; в нем обу­стро­и­ли две ком­на­ты, кух­ню и се­ни. Был при до­ми­ке и ого­ро­дик с ко­лод­цем. Сест­ры Агрип­пи­на и Вар­ва­ра устро­и­лись ра­бо­тать в боль­ни­це в Но­вом го­ро­де, а Фев­ро­ния, как ма­ло­гра­мот­ная, ста­ла ра­бо­тать в кол­хо­зе.
Со вре­ме­нем в по­сел­ке Ти­хо­нов­ка по­се­ли­лись мо­на­хи­ни Ки­ра, Мар­фа и Ма­рия. По­зна­ко­мив­шись с ве­ру­ю­щи­ми в по­сел­ке, они ста­ли при­гла­шать неко­то­рых из них со­би­рать­ся для сов­мест­ной мо­лит­вы. Узнав, что в До­лин­ке на­хо­дит­ся оп­тин­ский мо­нах, ве­ру­ю­щие на­ча­ли ему по­мо­гать. В вос­крес­ные дни мо­на­хи­ни при­ез­жа­ли к свя­щен­ни­ку в ла­герь. Кро­ме про­дук­тов и чи­сто­го бе­лья, они при­во­зи­ли Свя­тые Да­ры, по­ру­чи, епи­тра­хиль. Все вме­сте вы­хо­ди­ли в ле­сок, отец Се­ва­сти­ан при­ча­щал­ся сам, ис­по­ве­до­вал и при­ча­щал се­стер.
29 ап­ре­ля 1939 го­да отец Се­ва­сти­ан был осво­бож­ден и пе­ре­шел жить к сво­им по­слуш­ни­цам в кро­шеч­ный до­мик, где на кухне за шир­мой, на боль­шом сун­ду­ке бы­ла ему при­го­тов­ле­на по­стель. Кон­чи­лось ис­по­вед­ни­че­ское бы­тие в узах, на­ча­лось мо­на­ше­ское жи­тие на во­ле. Чле­ны этой мо­на­ше­ской об­щи­ны вста­ва­ли ра­но утром, чи­та­ли по­ло­жен­ное пра­ви­ло, за­тем сест­ры шли на ра­бо­ту, а отец Се­ва­сти­ан оста­вал­ся до­ма: при­но­сил во­ду, ва­рил обед, чи­нил и чи­стил обувь. Ко­гда об­сто­я­тель­ства поз­во­ля­ли, отец Се­ва­сти­ан слу­жил ли­тур­гию; еже­днев­но он вы­чи­ты­вал бо­го­слу­жеб­ный су­точ­ный круг.
Неза­дол­го пе­ред на­ча­лом вой­ны отец Се­ва­сти­ан вы­ехал в Там­бов­скую об­ласть, и неко­то­рые из его ду­хов­ных де­тей, мно­го лет ожи­дав­шие здесь его воз­вра­ще­ния из ла­ге­ря, ста­ли на­де­ять­ся, что он оста­нет­ся с ни­ми в Рос­сии. Но свя­щен­ник, про­жив неде­лю в се­ле Су­хо­тин­ка, сно­ва воз­вра­тил­ся в Ка­ра­ган­ду: он по­нял, что имен­но здесь, в про­пи­тан­ной че­ло­ве­че­ски­ми стра­да­ни­я­ми Ка­ра­ган­де, ме­сто его слу­же­ния, имен­но здесь ему уго­то­ва­но Бо­гом ме­сто спа­се­ния, здесь он про­жи­вет, ес­ли то бу­дет Бо­гу угод­но, до глу­бо­кой ста­ро­сти.
Для жи­те­лей Ка­ра­ган­ды, как и всей Рос­сии, на­сту­пи­ло го­лод­ное вре­мя, осо­бен­но бы­ло пло­хо с хле­бом в во­ен­ные и по­сле­во­ен­ные го­ды. Отец Се­ва­сти­ан сам хо­дил в ма­га­зин по­лу­чать хлеб по кар­точ­кам. Оде­вал­ся он, как про­стой ста­ри­чок, в скром­ный се­рый ко­стюм. Шел и за­ни­мал оче­редь. Оче­редь под­хо­ди­ла, его по его ма­ло­си­лию от­тал­ки­ва­ли, он сно­ва ста­но­вил­ся в ко­нец оче­ре­ди и так несколь­ко раз. Лю­ди это за­ме­ти­ли и, про­ник­нув­шись его незло­би­ем и кро­то­стью, ста­ли без оче­ре­ди про­пус­кать его за хле­бом.
В 1944 го­ду отец Се­ва­сти­ан с сест­ра­ми ку­пи­ли на За­пад­ной ули­це дом по­боль­ше. Отец Се­ва­сти­ан по-хо­зяй­ски его огля­дел и ука­зал, что и как пе­ре­де­лать.
– Да за­чем же, ба­тюш­ка, – воз­ра­зи­ли сест­ры, – не в Ка­зах­стане же нам век ве­ко­вать! Вот кон­чит­ся вой­на, и по­едем с ва­ми на ро­ди­ну.
– Нет, сест­ры, – ска­зал он, – здесь бу­дем жить. Здесь вся жизнь дру­гая, и лю­ди дру­гие. Лю­ди здесь ду­шев­ные, со­зна­тель­ные, хлеб­нув­шие го­ря. Так что, до­ро­гие мои, бу­дем жить здесь. Мы здесь боль­ше поль­зы при­не­сем, здесь на­ша вто­рая ро­ди­на, ведь за де­сять лет уже и при­вык­ли.
И оста­лись они все жить в Ка­ра­ган­де. Ду­хов­ной паст­вой от­ца Се­ва­сти­а­на ока­за­лись лю­ди осо­бен­ные: и вез­де в Рос­сии го­ря бы­ло нема­ло, но в Ка­зах­стан лю­дей по­сы­ла­ли не лож­кой го­ре хле­бать, а в мо­ре го­ря го­ре­вать, стра­да­ни­я­ми опы­та на­би­рать­ся и рубль на веч­ную жизнь за­ра­ба­ты­вать.
«Нас вы­сла­ли в 1931 го­ду из Са­ра­тов­ской об­ла­сти, – рас­ска­зы­ва­ла ду­хов­ная дочь от­ца Се­ва­сти­а­на Ма­рия Ва­си­льев­на Ан­д­ри­ев­ская. – В скот­ских ва­го­нах при­вез­ли в Оса­ка­ров­ку и, как скот, вы­ки­ну­ли на зем­лю… лил дождь как из вед­ра, мы со­би­ра­ли дож­де­вую во­ду и пи­ли ее. Мне бы­ло то­гда пять лет, брат стар­ше ме­ня на два го­да, трех­лет­няя сест­ра и еще два мла­ден­ца – пя­те­ро де­тей, мать с от­цом и де­душ­ка с ба­буш­кой. В Са­ра­тов­ской об­ла­сти мы за­ни­ма­лись зем­ле­де­ли­ем, в цер­ковь все­гда хо­ди­ли. И вот, с эше­ло­ном нас при­вез­ли в Оса­ка­ров­ку, в го­лую степь, где двое су­ток мы не спа­ли, си­де­ли на зем­ле воз­ле от­ца с ма­те­рью и за но­ги их хва­та­лись. Через два дня при­е­ха­ли ка­за­хи на бри­чен­ках, по­са­ди­ли нас и по­вез­ли на 5-й по­се­лок. Ве­зут, а мы спра­ши­ва­ем: “Па­па, па­па, где же дом наш бу­дет?” Он го­во­рит: “Сей­час, сей­час бу­дет, по­до­жди­те”. При­вез­ли на 5-й по­се­лок: “Где же дом? Дом где?” – а там ни­че­го нет: шест сто­ит с над­пи­сью “5 по­се­лок” и сол­да­ты охра­ня­ют, чтобы мы не раз­бе­жа­лись… Отец по­шел, та­лы на­ру­бил, яму вы­ры­ли квад­рат­ную, по­ста­ви­ли, как ша­ла­шик, ряд­ны, и… в этой зем­лян­ке мы жи­ли до По­кро­ва. А на По­кров снег вы­пал сан­ти­мет­ров пять­де­сят. Брат утром проснул­ся и го­во­рит: “Ма­ма, дед за­мерз, и я от него за­мерз”. Ки­ну­лись… а дед уже умер.
Стро­и­ли мы ба­ра­ки. Под­рост­ки, взрос­лые на се­бе дерн во­зи­ли ки­ло­мет­ров за шесть. По­сле По­кро­ва по­се­ли­ли нас в эти ба­ра­ки – ни сте­кол, ни две­рей. Отец то­гда еще жи­вой был, он на­льет в ко­ры­то во­ды, во­да за­стынет, и эту льди­ну он вме­сто стек­ла встав­лял в ок­но. В ба­ра­ки все­ля­ли че­ло­век по две­сти. Утром вста­нешь – там де­сять че­ло­век мерт­вые, там – пять, и мерт­ве­цов вы­тас­ки­ва­ем… При­вез­ли во­сем­на­дцать ты­сяч на 5-й по­се­лок, а к весне пять ты­сяч оста­лось. У нас в 1932 го­ду умер отец, а мать через ме­сяц ро­ди­ла, и нас оста­лось ше­сте­ро де­тей и сле­пая ба­буш­ка с на­ми… По­би­ра­лись. Во­ро­вать ма­ма за­пре­ща­ла: “Нет, доч­ка, чу­жим ни­ко­гда не на­ешь­ся. Ты луч­ше пой­ди, ру­ку про­тя­ни”. И я хо­ди­ла. Кто даст что-ни­будь, а кто и не даст, вы­толкнет.
По­том у нас умер­ли но­во­рож­ден­ный брат, млад­шая сест­ра и ба­буш­ка. А мы ста­ли под­рас­тать и по­шли в дет­скую бри­га­ду ра­бо­тать. В 1937 го­ду ма­му при­нуж­да­ли ид­ти в кол­хоз, но ма­ма в кол­хоз не хо­те­ла. Ей ска­за­ли: “Ты зна­ешь, кто ты есть? Ты – ку­лач­ка”. И ма­му осу­ди­ли на три го­да и от­пра­ви­ли на Даль­ний Во­сток. А мы, де­ти, од­ни оста­лись. Бра­ту че­тыр­на­дцать лет, мне – две­на­дцать, де­сять лет сест­ре и мень­ше­му бра­ту – во­семь. Мы ра­бо­та­ли в дет­ской бри­га­де, по­би­ра­лись, хо­ди­ли де­тей нян­чить, прясть хо­ди­ли. Что да­дут нам, мы нес­ли и друг дру­га кор­ми­ли. Так мы жи­ли три го­да. По­том ма­ма осво­бо­ди­лась, и вско­ре вой­на на­ча­лась. Бра­та за­бра­ли, по­гиб на фрон­те… Так шла на­ша жизнь в сле­зах, ни­ще­те и го­ре.
В 1955 го­ду мы по­зна­ко­ми­лись с ба­тюш­кой Се­ва­сти­а­ном. И он бла­го­сло­вил нас всей се­мьей пе­ре­ехать в Ми­хай­лов­ку… Это мы уже как в раю ста­ли жить. За год по его бла­го­сло­ве­нию дом по­ста­ви­ли. И уже все­гда при ба­тюш­ке бы­ли, все нуж­ды, все скор­би свои ему нес­ли…»[4]
«Мы жи­ли в Орен­бург­ской об­ла­сти, – рас­ска­зал Ва­си­лий Ива­но­вич Са­мар­цев. – Ро­ди­те­ли на­ши бы­ли глу­бо­ко ве­ру­ю­щие лю­ди. В 1931 го­ду от­ца рас­ку­ла­чи­ли, по­са­ди­ли в тюрь­му, а нас, ше­сте­рых де­тей и на­шу ма­му, в мае 1931 го­да при­вез­ли на 9-й по­се­лок близ Ка­ра­ган­ды в от­кры­тую степь. Стар­ше­му бра­ту бы­ло один­на­дцать лет, за ним шел Ге­ноч­ка, мне – че­ты­ре го­да, мень­ше ме­ня бы­ли Иван – три го­да, Ев­ге­ний – двух лет, а млад­ший Пав­лик был груд­ным ре­бен­ком. С со­бой у нас бы­ли кош­ма и сун­дук. Мы вы­ры­ли в зем­ле яму, по­сте­ли­ли кош­му, сло­ма­ли сун­дук и по­ста­ви­ли его вме­сто кры­ши. Это был наш дом. Ко­гда шел дождь или снег, мы на­кры­ва­ли яму кош­мой… Ше­сте­ро де­тей, мы как цып­ля­та воз­ле ма­те­ри жа­лись.
По­том ста­ли стро­ить са­ман­ные до­ма и всех ста­ли гнать ме­сить гли­ну. Над­зи­ра­тель ез­дил на ло­ша­ди и плет­кой за­го­нял в гли­ну лю­дей. Мы ре­за­ли дерн, ре­за­ли вся­кие тра­вы, ку­стар­ни­ки – на­до бы­ло ба­ра­ки сде­лать к зи­ме, чтобы нам не по­гиб­нуть. Так вы­рос по­се­лок Ти­хо­нов­ка на 2-м руд­ни­ке. Нам, де­тям, па­ек да­ва­ли очень скуд­ный. Ру­че­ек там был ма­лень­кий, он пе­ре­сы­хал, во­ды не хва­та­ло. И вот к зи­ме мы по­ста­ви­ли сте­ны, сде­ла­ли ок­на, две­ри и две печ­ки на один ба­рак. В каж­дом ба­ра­ке бы­ло по два­дцать се­мей, и все ле­жа­ли зи­мой на на­рах. Од­на се­мья ле­жит, дру­гая, тре­тья – сплош­ные на­ры и ма­лень­кий про­ход меж­ду ни­ми.
Зи­ма в 1932 го­ду бы­ла очень су­ро­вая, и уми­ра­ли це­лы­ми се­мья­ми. От го­ло­да уми­ра­ли лю­ди и от хо­ло­да, и от вся­кой бо­лез­ни… И у нас на од­ной неде­ле в эту зи­му умер­ли бра­ти­ки Па­вел, Иван и Ев­ге­ний. А как умер Ге­ноч­ка, мы да­же не слы­ша­ли. Ста­ли звать его ку­шать, а Ге­ноч­ка мерт­вый. Де­тям ма­лень­кие ящич­ки сде­ла­ли, а груд­но­го Пав­ли­ка за­вер­ну­ли в тря­поч­ку, в же­лез­ную тру­бу по­ло­жи­ли, мо­гил­ку под­ко­па­ли и по­хо­ро­ни­ли. Через два го­да оста­лось в Ти­хо­нов­ке пять ты­сяч че­ло­век. Два­дцать ты­сяч лег­ло там, под Ста­рой Ти­хо­нов­кой. Нас вы­жи­ло двое бра­тьев и ма­ма.
В 1933 го­ду при­е­хал наш отец, и вско­ре умер­ла от го­ло­да ма­ма. Ве­ру­ю­щие спец­пе­ре­се­лен­цы со­би­ра­лись груп­па­ми на мо­лит­ву. А ко­гда осво­бо­ди­лись из До­лин­ки мо­на­хи­ни Мар­фа и Ма­рия и по­се­ли­лись в Ти­хо­нов­ке, они рас­ска­за­ли, что из До­лин­ки ско­ро осво­бо­дит­ся оп­тин­ский ста­рец отец Се­ва­сти­ан. И мы ста­ли ждать его.
Пе­ред вой­ной хлеб по­лу­ча­ли по кар­точ­кам. В Ти­хо­нов­ке бы­ли боль­шие оче­ре­ди, и я хо­дил за хле­бом в го­род. И ба­тюш­ка, ко­гда осво­бо­дил­ся и по­се­лил­ся в Ми­хай­лов­ке, то­же сам хо­дил за хле­бом. Я очень хо­тел встре­тить его в го­ро­де, и я его встре­тил, по­до­шел к нему и за­го­во­рил. И сколь­ко мне бы­ло ра­до­сти, ко­гда он по­вел ме­ня в свой дом на Ниж­нюю ули­цу. С тех пор за­вя­за­лось на­ше зна­ком­ство…»[5]
Мо­нах Се­ва­сти­ан (Хмы­ров) рас­ска­зы­вал: «В 1931 го­ду мы бы­ли рас­ку­ла­че­ны и со­сла­ны из Там­бов­ской об­ла­сти в Ка­ра­ган­ду. Со­сла­ли мать, нас, тро­их бра­тьев, и еще один­на­дцать се­мей из на­шей де­рев­ни еха­ли с на­ми в од­ном ва­гоне. Сна­ча­ла нас при­вез­ли в Пет­ро­пав­ловск, как раз на Пет­ров день… А из Пет­ро­пав­лов­ска неде­ли две мы еха­ли до Ком­па­ней­ска.
Там бы­ла чи­стая степь, го­ре­лая степь. Нас вы­са­ди­ли но­чью, шел дождь. Мы вы­та­щи­ли из ва­го­нов дос­ки – на­ры, на ко­то­рых ле­жа­ли, на че­ты­ре ча­сти их ко­ло­ли, де­ла­ли коз­ли­ки. По­том ру­би­ли ка­ра­ган­ник, на­кры­ва­ли им коз­ли­ки и по­лу­чал­ся ша­лаш. В этих ша­ла­шах мы жи­ли. Всех за­став­ля­ли ра­бо­тать, де­лать са­ма­ны. Я был ма­ло­ле­ток, но то­же ра­бо­тал, во­ро­чал са­ма­ны, чтобы они про­сы­ха­ли на сол­ныш­ке. По­том са­ма­ны вез­ли на строй­ку и кла­ли из них до­ми­ки. Дерн ре­за­ли и из него то­же де­ла­ли до­ма. Сте­ны толь­ко успе­ли по­ста­вить – зи­ма на­ча­лась, а по­тол­ков в до­мах нет. В де­каб­ре от­крыл­ся сып­ной тиф… И вот на празд­ник Сре­те­ния Гос­под­ня по­мер­ли мои два бра­та… До­ма без по­тол­ков, снег ва­лит. Лю­ди вста­ва­ли из-под сне­га, ко­то­рые жи­вые бы­ли. А ко­то­рые не жи­вые – под сне­гом ле­жа­ли, их вы­тас­ки­ва­ли и кла­ли на по­воз­ку. И ве­зут, тя­нут эту тач­ку му­жич­ки та­кие же из­ну­рен­ные… Ве­зут эту по­воз­ку, и тут же па­да­ет, кто ве­зет, – по­ми­ра­ет. Его под­ни­ма­ют, кла­дут на по­воз­ку и по­шли, даль­ше тя­нут…»[6]
«На­ша се­мья жи­ла в Аст­ра­хан­ской об­ла­сти, отец, мать и се­ме­ро де­тей, – рас­ска­зы­ва­ла ду­хов­ная дочь от­ца Се­ва­сти­а­на Оль­га Сер­ге­ев­на Мар­ты­но­ва. – У нас вет­рян­ка-мель­ни­ца бы­ла, три ко­ро­вы, бы­ки, ло­ша­ди – отец был хо­ро­ший хо­зя­ин. Се­мья бы­ла ве­ру­ю­щая, бо­го­бо­яз­нен­ная. В 1930 го­ду от­ца при­нуж­да­ли всту­пить в кол­хоз, но он от­ка­зал­ся. И вот, пом­ню, за­хо­дят к нам в дом три жен­щи­ны, двое муж­чин и го­во­рят: “Здрав­ствуй-здо­ро­во, Сер­гей Пет­ро­вич! Вы под­ле­жи­те рас­ку­лач­ке!” – “Ну, ес­ли так, – ска­зал отец, – по­жа­луй­ста”. И всю ночь де­ла­ли опись, каж­дую тря­поч­ку опи­сы­ва­ли и каж­дую ка­стрю­лю. Двух стар­ших бра­тьев аре­сто­ва­ли, они от­бы­ва­ли срок от­дель­но от нас. Отец по ин­ва­лид­но­сти аре­сту не под­ле­жал. К на­ше­му до­му по­до­гна­ли под­во­ду и мать, от­ца, пя­те­рых де­тей и с на­ми еще на­шу пле­мян­ни­цу мла­ден­ца Кла­воч­ку по­са­ди­ли на под­во­ду и вы­вез­ли за Аст­ра­хань в пу­стын­ное ме­сто в сте­пи. Кро­ме нас, ту­да при­вез­ли еще семь­де­сят се­мей. Мы по­ста­ви­ли из до­сок са­рай и про­жи­ли в нем пол­то­ра го­да. 1 ав­гу­ста 1931 го­да всех нас, кто жил в сте­пи, по­гру­зи­ли в то­вар­ные ва­го­ны и, как ско­ти­ну, по­вез­ли. У нас не бы­ло ни во­ды, ни хле­ба, и все – муж­чи­ны, жен­щи­ны, ста­ри­ки и де­ти впе­ре­меш­ку еха­ли в этих ва­го­нах…
Через во­сем­на­дцать дней нас при­вез­ли под Ка­ра­ган­ду, в ту мест­ность, где сей­час по­се­лок Май­ку­дук, и всех сгру­зи­ли на зем­лю. Мы бы­ли из­ну­рен­ные, ед­ва жи­вые… В сте­пи сто­я­ли ка­зах­ские юр­ты. Па­па по­шел ту­да: “Дай­те во­дич­ки”, – про­сит. “Да­вай са­по­ги, – го­во­рят, – то­гда по­лу­чишь”… Он упро­сил, и ему да­ли вед­ро во­ды. У нас се­мья, и эту во­ду дру­гие се­мьи про­сят – вот тут и де­ли, как хо­чешь. Позд­ним ве­че­ром нас сно­ва по­гру­зи­ли в ва­го­ны и при­вез­ли в При­шах­тинск. Там по­ле и вы­со­кий ка­ра­ган­ник. Па­лат­ки по­ста­ви­ли для над­зи­ра­те­лей, а для нас – ни­че­го, хоть вы­ми­рай. Ка­кой-то на­чаль­ник хо­дил и ша­га­ми от­ме­рял уча­сток на каж­дую се­мью: “Че­ты­ре мет­ра так и че­ты­ре мет­ра так. Ваш адрес: ули­ца Ре­кон­струк­ции, 12, мо­же­те пи­сать до­мой”. Ка­ра­ган­ник вы­ру­бить бы­ло нечем. Мы за­лез­ли в него на на­шей до­ле 4 на 4 и ста­ли ко­пать ямоч­ку. Вы­ко­па­ли, где-то на­бра­ли па­лок, по­ста­ви­ли над ямой, как ша­ла­шик, ка­ра­ган­ни­ком на­кры­ли, на дно по­сте­ли­ли тра­ву – вот и весь при­ют. И все мы там… друг на дру­ге ле­жа­ли. Через неде­лю умер­ла на­ша Кла­воч­ка, а по­том ста­ли взрос­лые уми­рать.
К зи­ме лю­ди на­ча­ли зем­ля­нуш­ки стро­ить – ре­зать пла­сти­ны из кор­ней ка­ра­ган­ни­ка. И по­стро­и­ли из этих пла­стин зем­ля­нуш­ки – ни окон, ни две­рей. Вот, до­пу­стим, твое оде­я­ло на две­рях, а мое оде­я­ло на окне, – а укрыть­ся че­ло­ве­ку нечем. А у на­шей се­мьи ни­че­го не бы­ло, чем за­ве­сить ок­на и две­ри. Ку­шать то­же нече­го бы­ло, толь­ко кру­пы чуть-чуть, что с со­бой успе­ли взять. А ку­шать на­до. И па­па из зем­ли сде­лал печ­ку. Он ко­те­лок на нее по­ста­вит и что-то сва­рит из тра­вы. А мы око­ло печ­ки си­дим. Она ды­мит, в ок­на снег ле­тит, а мы си­дим.
18 мар­та 1932 го­да за­бо­лел ти­фом наш па­па… А боль­ни­ца бы­ла – ни окон, ни две­рей, и в са­мом зда­нии снег ле­жал и лед на по­лу. У па­пы бы­ла вы­со­кая тем­пе­ра­ту­ра, и его на лед по­ло­жи­ли. Утром я при­шла, а па­па уже го­тов, за­стыл на льду.
Вес­ной всех на ра­бо­ту ста­ли вы­го­нять, са­ма­ны де­лать. Де­тей вы­го­ня­ли охра­нять кир­пи­чи, чтобы скот ка­зах­ский их не топ­тал. Де­ти, хоть и ма­лень­кие, а идут, чтобы па­ек по­лу­чить шесть­сот грам­мов хле­ба. А взрос­лым во­семь­сот. А гля­нешь в степь, в сто­ро­ну клад­би­ща – тьма-тьму­щая несут по­кой­ни­ков. Да не несут, а на­хо­дят до­сточ­ку, ве­рев­ку к ней при­вя­жут, кла­дут по­кой­ни­ка на до­сточ­ку и во­ло­кут за ве­рев­ку по зем­ле…
В на­шей се­мье оста­лись в жи­вых моя сест­ра, ма­ма и те два бра­та, ко­то­рых в Аст­ра­ха­ни в тюрь­му по­са­ди­ли. С ба­тюш­кой Се­ва­сти­а­ном я по­зна­ко­ми­лась в 1946 го­ду…»[7]
Од­на­жды отец Се­ва­сти­ан с мо­на­хи­ня­ми Ма­ри­ей и Мар­фой при­шел на клад­би­ще за Ти­хо­нов­кой, где по­сре­дине клад­би­ща бы­ли об­щие мо­ги­лы, в ко­то­рые ко­гда-то за день кла­ли по две­сти по­кой­ни­ков-спец­пе­ре­се­лен­цев, умер­ших от го­ло­да и бо­лез­ней, и за­ры­ва­ли без по­гре­бе­ния, без на­сы­пи, без кре­стов. Ста­рец, осмот­рев мо­ги­лы и вы­слу­шав рас­ска­зы оче­вид­цев как все это бы­ло, ска­зал: «Здесь день и ночь, на этих об­щих мо­ги­лах му­че­ни­ков, го­рят све­чи от зем­ли до неба».
В 1944 го­ду в до­ме на За­пад­ной ули­це, где жи­ли отец Се­ва­сти­ан и мо­на­хи­ни, бы­ла устро­е­на неболь­шая цер­ковь, и отец Се­ва­сти­ан стал ре­гу­ляр­но со­вер­шать в ней Бо­же­ствен­ную ли­тур­гию.
Жи­те­ли Ми­хай­лов­ки, узнав о свя­щен­ни­ке, ста­ли при­гла­шать его в свои до­ма. Раз­ре­ше­ния вла­стей на со­вер­ше­ние треб не бы­ло, но он хо­дил без­от­каз­но. На­род то­гда в Ка­ра­ган­де был вер­ный – не вы­да­дут. Не толь­ко в Ми­хай­лов­ке, но и в дру­гих по­сел­ках по­лю­би­ли от­ца Се­ва­сти­а­на, по­ве­ри­ли в си­лу его мо­литв. Из мно­гих об­ла­стей в Ка­ра­ган­ду ста­ли съез­жать­ся ду­хов­ные де­ти стар­ца – мо­на­ше­ству­ю­щие и ми­ряне, ища ду­хов­но­го ру­ко­вод­ства. Он при­ни­мал всех с лю­бо­вью и по­мо­гал устро­ить­ся на но­вом ме­сте. До­ма в Ка­ра­ган­де в то вре­мя про­да­ва­лись недо­ро­го: они при­над­ле­жа­ли спец­пе­ре­се­лен­цам, ко­то­рые со вре­ме­нем стро­и­ли для се­бя но­вые до­ма и про­да­ва­ли свои са­ман­ные хи­бар­ки. Отец Се­ва­сти­ан да­вал день­ги на по­куп­ку до­ма тем, у ко­го их не бы­ло, или до­бав­лял тем, ко­му не хва­та­ло. День­ги ему со вре­ме­нем воз­вра­ща­ли, и он от­да­вал их дру­гим.
Ка­ра­ган­да рос­ла и стро­и­лась, вби­рая в се­бя пе­ре­се­лен­че­ские по­сел­ки; воз­ле круп­ных шахт был от­стро­ен Ста­рый го­род, по­сле вой­ны стал стро­ить­ся мно­го­этаж­ный Но­вый го­род. Боль­шая Ми­хай­лов­ка ока­за­лась са­мым близ­ким рай­о­ном, при­ле­га­ю­щим к Но­во­му го­ро­ду, а цер­ковь в Ка­ра­ган­де бы­ла толь­ко од­на – мо­лит­вен­ный дом на 2-м руд­ни­ке.
«В но­яб­ре 1946 го­да по бла­го­сло­ве­нию стар­ца пра­во­слав­ные жи­те­ли Боль­шой Ми­хай­лов­ки по­да­ли… за­яв­ле­ние о ре­ги­стра­ции ре­ли­ги­оз­ной об­щи­ны. Не до­бив­шись на ме­сте по­ло­жи­тель­но­го ре­зуль­та­та, ве­ру­ю­щие об­ра­ти­лись с хо­да­тай­ством в Ал­ма-Ату к упол­но­мо­чен­но­му по де­лам ре­ли­гии в Ка­зах­стане. В от­вет на это хо­да­тай­ство в но­яб­ре 1947 го­да в Ка­ра­ган­дин­ский обл­ис­пол­ком при­шло рас­по­ря­же­ние: “За­пре­тить свя­щен­ни­ку Се­ва­сти­а­ну Фо­ми­ну служ­бы в са­мо­воль­но от­кры­том хра­ме”. По­втор­ные за­яв­ле­ния на­прав­ля­лись в Ал­ма-Ату и в 1947-м, и в 1948 го­дах. Ве­ру­ю­щие ез­ди­ли хо­да­тай­ство­вать в Моск­ву, об­ра­ща­лись за под­держ­кой в Ал­ма-Атин­ское епар­хи­аль­ное управ­ле­ние. К во­ен­ко­му Ка­ра­ган­дин­ской об­ла­сти пи­са­ли ро­ди­те­ли во­и­нов, по­гиб­ших в го­ды Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, един­ствен­ным уте­ше­ни­ем для ко­то­рых бы­ла мо­лит­ва за сво­их по­гиб­ших на войне сы­нов, – “…но нас, го­во­ри­лось в пись­ме, ли­ша­ют и этой воз­мож­но­сти”»[8].
Ве­ру­ю­щие про­си­ли за­ре­ги­стри­ро­вать мо­лит­вен­ный дом хо­тя бы в ка­че­стве фили­а­ла су­ще­ству­ю­ще­го на 2-м руд­ни­ке мо­лит­вен­но­го до­ма.
В ре­зуль­та­те в 1951 го­ду боль­ше­ми­хай­лов­ский мо­лит­вен­ный дом, где неко­то­рое вре­мя все-та­ки со­вер­ша­лись тре­бы, был окон­ча­тель­но за­крыт. И толь­ко в 1953 го­ду ве­ру­ю­щие до­би­лись офи­ци­аль­но­го раз­ре­ше­ния на со­вер­ше­ние в боль­ше­ми­хай­лов­ском мо­лит­вен­ном до­ме цер­ков­ных та­инств и об­ря­дов – кре­ще­ния, от­пе­ва­ния, вен­ча­ния, ис­по­ве­ди. Те­перь к от­цу Се­ва­сти­а­ну мог­ло об­ра­щать­ся уже боль­ше лю­дей, но ли­тур­гию он мог со­вер­шать толь­ко тай­но на част­ных квар­ти­рах ве­ру­ю­щих. По­сле уто­ми­тель­но­го тру­до­во­го дня, по­сле ке­лей­ной мо­лит­вы отец Се­ва­сти­ан – ма­лень­кий, ху­день­кий, в длин­ном чер­ном паль­то и в чер­ной ску­фей­ке – в три ча­са но­чи шел сво­ей лег­кой, быст­рой по­ход­кой по тем­ным ка­ра­ган­дин­ским ули­цам в за­ра­нее услов­лен­ный дом, ку­да по од­но­му, по два со­би­ра­лись пра­во­слав­ные. По ве­ли­ким празд­ни­кам все­нощ­ное бде­ние слу­жи­лось с ча­са но­чи и по­сле ко­рот­ко­го пе­ре­ры­ва со­вер­ша­лась Бо­же­ствен­ная ли­тур­гия. Ок­на плот­но за­ве­ши­ва­лись оде­я­ла­ми, чтобы не про­би­вал­ся свет, а внут­ри до­ма бы­ло свет­ло и мно­го­люд­но. Служ­бу за­кан­чи­ва­ли до рас­све­та, и так же, по тем­ным ули­цам, по од­но­му – по два лю­ди рас­хо­ди­лись по до­мам[9].
Но хло­по­ты об от­кры­тии хра­ма не пре­кра­ща­лись, сно­ва и сно­ва отец Се­ва­сти­ан по­сы­лал хо­до­ков в Моск­ву, и на­ко­нец в 1955 го­ду вла­сти раз­ре­ши­ли за­ре­ги­стри­ро­вать ре­ли­ги­оз­ную об­щи­ну в Боль­шой Ми­хай­лов­ке.
На­ча­лись ре­кон­струк­ци­он­ные ра­бо­ты по пе­ре­обо­ру­до­ва­нию жи­ло­го до­ма в хра­мо­вое зда­ние. Всем ру­ко­во­дил отец Се­ва­сти­ан. Бы­ли сня­ты пе­ре­го­род­ки внут­ри до­ма, на кры­ше со­ору­жен го­лу­бой ку­пол-лу­ков­ка, но пред­ста­ви­те­ли мест­ной вла­сти ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ти­ли под­ни­мать кры­шу хра­ма хо­тя бы на сан­ти­метр, то­гда ба­тюш­ка бла­го­сло­вил на­род но­чью тай­но со­брать­ся и в те­че­ние но­чи углу­бить на один метр пол. Лю­ди с во­оду­шев­ле­ни­ем взя­лись за ло­па­ты, и за ночь бы­ло вы­ве­зе­но гру­зо­ви­ка­ми 50 ку­бо­мет­ров зем­ли. Та­ким об­ра­зом, по­то­лок от по­ла стал на метр вы­ше преж­не­го. Пол быст­ро по­кры­ли дос­ка­ми, и утром в церк­ви уже со­вер­шал­ся мо­ле­бен.
Во дво­ре хра­ма по­стро­и­ли дом, на­звав его «сто­рож­кой», к ко­то­ро­му по­сте­пен­но при­стро­и­ли че­ты­ре ком­на­ты: тра­пез­ную с кух­ней, ке­лью для ке­лей­ниц и боль­шую свет­лую ком­на­ту с там­бу­ром, ко­то­рая ста­ла ке­льей от­ца Се­ва­сти­а­на. Здесь же, во дво­ре, устро­и­ли от­кры­тую ча­сов­ню для слу­же­ния Пас­халь­ной за­ут­ре­ни и Кре­щен­ско­го во­до­свя­тия. В кухне бы­ли по­став­ле­ны на­ры для при­ез­жих, ко­то­рых осо­бен­но бы­ло мно­го под празд­ни­ки (через несколь­ко лет вла­сти при­ка­за­ли эти на­ры убрать). Жи­те­ли Ми­хай­лов­ки ста­ли при­но­сить со­хра­нив­ши­е­ся у них ико­ны, неко­то­рые ико­ны бы­ли спа­се­ны ими при за­кры­тии в 1928 го­ду ста­рой Ми­хай­лов­ской церк­ви.
Свя­щен­ни­ков отец Се­ва­сти­ан под­би­рал се­бе сам. Сна­ча­ла при­гля­ды­вал­ся к че­ло­ве­ку, по­том при­зы­вал и го­во­рил: «А вам на­до быть свя­щен­ни­ком». Имея боль­шой ду­хов­ный и жиз­нен­ный опыт, ста­рец хо­ро­шо по­ни­мал, на­сколь­ко опас­но мо­жет быть для об­щи­ны при­ня­тие чуж­до­го по ду­ху че­ло­ве­ка, ко­то­рый мог ока­зать­ся и пря­мым вра­гом Церк­ви. Да­же от тех, ко­му он сам по­мо­гал и ко­му до­ве­рял, у него бы­ли скор­би.
В 1950-х го­дах к нему об­ра­тил­ся иеро­мо­нах Ан­то­ний, отец Се­ва­сти­ан при­нял его и бла­го­сло­вил слу­жить вме­сте с со­бой. Отец Ан­то­ний об­ла­дал бла­го­об­раз­ной на­руж­но­стью и кра­си­вым го­ло­сом. Он увлек на свою сто­ро­ну мно­гих ду­хов­ных де­тей стар­ца, в том чис­ле и из са­мых близ­ких, и, в кон­це кон­цов, по­же­лал от­пра­вить от­ца Се­ва­сти­а­на за штат и стать во гла­ве при­хо­да. С этой це­лью он от­пра­вил­ся в Ал­ма-Ату к мит­ро­по­ли­ту Ни­ко­лаю (Мо­гилев­ско­му)[f]. Вме­сте с ним отец Се­ва­сти­ан бла­го­сло­вил ехать по­но­ма­ря и чле­на ре­ви­зи­он­ной ко­мис­сии ра­ба Бо­жье­го Пав­ла.
«Ко­гда мы за­шли в при­ем­ную вла­ды­ки Ни­ко­лая, – рас­ска­зы­вал впо­след­ствии Па­вел, – отец Ан­то­ний стал го­во­рить, что отец Се­ва­сти­ан ста­рый и сла­бый, что на при­хо­де мать Гру­ша всем ко­ман­ду­ет. “Ну, хо­ро­шо, – ска­зал вла­ды­ка, – от­ца Се­ва­сти­а­на от­пра­вим за штат, а вас на­зна­чим на его ме­сто”. Ко­гда я услы­шал эти сло­ва, у ме­ня по­ли­лись сле­зы, я упал вла­ды­ке в но­ги и стал про­сить его ра­ди Хри­ста не от­прав­лять ба­тюш­ку за штат: “Ведь он столь­ких лю­дей под­дер­жи­ва­ет, сре­ди них есть боль­ные, па­ра­ли­зо­ван­ные, как осво­бо­див­ший­ся из До­лин­ки иеро­мо­нах Пар­мен, ко­то­ро­го ба­тюш­ка то­же взял на свое обес­пе­че­ние. Они по­гиб­нут без его по­мо­щи”. Так я слез­но умо­лял вла­ды­ку. Вла­ды­ка по­нял, что отец Ан­то­ний ввел его в за­блуж­де­ние, встал с крес­ла, по­до­шел ко мне и под­нял с ко­лен со сло­ва­ми: “Брат, не плачь так. От­ца Се­ва­сти­а­на оста­вим на сво­ем ме­сте, пусть слу­жит, как слу­жил, успо­кой­ся”»[10].

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Отец Се­ва­сти­ан был на­сто­я­те­лем хра­ма один­на­дцать лет – с 1955-го по 1966 год, до дня сво­ей кон­чи­ны.
22 де­каб­ря 1957 го­да, в день празд­но­ва­ния ико­ны Бо­жи­ей Ма­те­ри «Неча­ян­ная ра­дость», ар­хи­епи­скоп Пет­ро­пав­лов­ский и Ку­ста­най­ский Иосиф (Чер­нов) воз­вел от­ца Се­ва­сти­а­на в сан ар­хи­манд­ри­та.
Свое воз­ве­де­ние в сан ар­хи­манд­ри­та отец Се­ва­сти­ан при­нял с глу­бо­ким сми­ре­ни­ем. Как-то по­сле служ­бы, дер­жа в ру­ках мит­ру, он ска­зал: «Вот – мит­ра. Вы ду­ма­е­те, она спа­сет? Спа­сут толь­ко доб­рые де­ла по ве­ре»[11].
Отец Се­ва­сти­ан во все вре­мя сво­е­го слу­же­ния без­упреч­но со­блю­дал цер­ков­ный устав, не до­пус­кая при бо­го­слу­же­нии про­пус­ков или со­кра­ще­ний. Цер­ков­ные служ­бы для него бы­ли неотъ­ем­ле­мым усло­ви­ем его внут­рен­ней жиз­ни. Он очень лю­бил оп­тин­ский на­пев, ино­гда сам при­хо­дил на кли­рос и пел. Хор был жен­ский, мо­на­стыр­ско­го ду­ха, пе­ли мо­на­хи­ни и мо­ло­дые де­вуш­ки.
Пе­ние хо­ра лю­бил мо­лит­вен­ное, уми­ли­тель­ное. «Это не угод­но Бо­гу – кри­чать, да еще и но­га­ми при­то­пы­вать. Бог не глу­хой, Он всё слы­шит, и по­мыс­лы на­ши зна­ет». Отец Се­ва­сти­ан сле­дил за чте­ни­ем и пе­ни­ем хо­ра, чтобы чи­та­ли и пе­ли со стра­хом Бо­жи­им, бла­го­го­вей­но и мо­лит­вен­но. Не тер­пел вы­кри­ков, ко­гда один за­глу­ша­ет всех. С Хе­ру­вим­ской пес­ни до кон­ца обед­ни за­пре­ща­лось вся­кое дви­же­ние в хра­ме, вклю­чая оформ­ле­ние треб и тор­гов­лю све­ча­ми. Стро­гие за­ме­ча­ния он де­лал раз­го­ва­ри­ва­ю­щим в хра­ме во вре­мя служ­бы, осо­бен­но мо­на­ше­ству­ю­щим, – ино­гда да­же в об­ла­че­нии вы­хо­дил из ал­та­ря и де­лал за­ме­ча­ние. Отец Се­ва­сти­ан при­учал при­хо­жан оста­вать­ся в хра­ме до кон­ца мо­леб­на и по­это­му толь­ко по­сле мо­леб­на да­вал при­кла­ды­вать­ся ко кре­сту. И то­гда, бы­ва­ло, ста­ра­ясь по­га­сить мо­гу­щее воз­ник­нуть недо­воль­ство от дол­го­го бо­го­мо­ле­ния, он сми­рен­но го­во­рил: «Все мы ста­рые, сла­бые, немощ­ные, боль­ные, непо­во­рот­ли­вые и все де­ла­ем мед­лен­но. По­это­му и служ­ба дол­го идет. А где мо­ло­дые свя­щен­ни­ки – силь­ные, креп­кие, там все быст­ро де­ла­ет­ся и ско­рее от­хо­дит служ­ба»[12].
Отец Се­ва­сти­ан ста­рал­ся воз­ро­дить в хра­ме дух Оп­ти­ной пу­сты­ни и на это по­ло­жил мно­го тру­дов, как он сам го­во­рил: «Я здесь мно­го по­та про­лил, чтобы ос­но­вать этот храм»[13].
Здо­ро­вье у от­ца Се­ва­сти­а­на бы­ло сла­бое, он стра­дал от суже­ния пи­ще­во­да. Эта бо­лезнь бы­ла след­стви­ем тех нерв­ных по­тря­се­ний, ко­то­рые он пе­ре­нес за свою дол­гую жизнь в усло­ви­ях го­не­ний от без­бож­ных вла­стей. Он все­гда был в на­пря­же­нии, осо­бен­но в тот пе­ри­од, ко­гда цер­ковь бы­ла не за­ре­ги­стри­ро­ва­на и он тай­но, толь­ко с са­мы­ми близ­ки­ми людь­ми слу­жил ли­тур­гию. Он го­во­рил: «Вот вам: ба­тюш­ка, по­слу­жи! А вы зна­е­те, что я пе­ре­жи­ваю?» Он в то вре­мя яв­но на­ру­шал за­кон, и его в лю­бое вре­мя мог­ли аре­сто­вать. И впо­след­ствии, ко­гда в церк­ви уже слу­жи­ли от­кры­то и за­хо­дил че­ло­век в по­го­нах, отец Се­ва­сти­ан ча­сто ду­мал: «Мо­гут сей­час по­дой­ти, пре­рвать служ­бу и аре­сто­вать». Од­на­жды кто-то из ду­хов­ных де­тей ска­зал ему: «Я бо­юсь вот та­ко­го-то че­ло­ве­ка». А он, улыб­нув­шись, ска­зал: «Да? А я вот не бо­юсь его. Я ни­ко­го не бо­юсь. А вот бо­юсь, что цер­ковь за­кро­ют. Вот это­го я бо­юсь. Я за се­бя не бо­юсь – я за вас бо­юсь. Я знаю, что мне де­лать. А что вы бу­де­те де­лать – я не знаю»[14].
В церк­ви все­гда бы­ло мно­го мо­ло­де­жи, толь­ко на кли­ро­се до сем­на­дца­ти де­ву­шек пе­ло. И все скры­ва­лись, ко­гда при­ез­жал упол­но­мо­чен­ный по де­лам ре­ли­гии с про­вер­кой. Как толь­ко со­об­ща­ют: «Вла­сти!» – все пря­чут­ся. По во­семь че­ло­век при­ез­жа­ло с упол­но­мо­чен­ным. В храм зай­дут, а на кли­ро­се толь­ко од­ни ста­руш­ки сто­ят. Вла­сти пред­по­ла­га­ли все же цер­ковь за­крыть и вы­зы­ва­ли для этой це­ли к се­бе от­ца Се­ва­сти­а­на. Он при­ез­жал, но они те­ря­лись и не зна­ли, ка­кой к нему най­ти под­ход. «Что за ста­ри­чок, го­во­рят, что мы не мо­жем ни­че­го? Ну, пусть по­стар­че­ству­ет, а как его стар­че­ство прой­дет, мы цер­ковь за­кро­ем»[15].
Од­на­жды упол­но­мо­чен­ный по де­лам ре­ли­гии при обл­ис­пол­ко­ме стал тре­бо­вать, чтобы свя­щен­но­слу­жи­те­ли пе­ре­ста­ли вы­ез­жать с тре­ба­ми в го­род Са­рань и по­се­лок Ду­бов­ку, так как они от­но­сят­ся к дру­го­му рай­о­ну. Ста­ро­ста пе­ре­дал это тре­бо­ва­ние от­цу Се­ва­сти­а­ну, и тот на дру­гой день вме­сте со ста­ро­стой при­е­хал в обл­ис­пол­ком к упол­но­мо­чен­но­му и, об­ра­ща­ясь к нему, ска­зал: «То­ва­рищ упол­но­мо­чен­ный, вы уж нам раз­ре­ши­те по прось­бе шах­те­ров со­вер­шать тре­бы в Са­ра­ни, в Ду­бов­ке и в дру­гих по­сел­ках. Ино­гда про­сят мать боль­ную при­ча­стить или по­кой­ни­ка от­петь»[16]. И упол­но­мо­чен­ный на это вдруг из­ви­ни­тель­но про­из­нес: «По­жа­луй­ста, отец Се­ва­сти­ан, ис­пол­няй­те, не от­ка­зы­вай­те им»[17].
«Тор­же­ствен­ным со­бы­ти­ем для ду­хов­ных де­тей от­ца Се­ва­сти­а­на бы­ли день его те­зо­име­нит­ства и день рож­де­ния. Всем хо­те­лось к нему по­дой­ти, по­здра­вить его, сде­лать ему хо­тя неболь­шой по­да­рок. Но ба­тюш­ка не лю­бил ни по­че­стей, ни осо­бо­го вни­ма­ния к се­бе, не лю­бил он и при­ни­мать по­дар­ки. Все со­бе­рут­ся его по­здра­вить, а он при­е­дет позд­но ве­че­ром или да­же на дру­гой день. Од­на­жды в день те­зо­име­нит­ства он вер­нул­ся до­мой позд­но ве­че­ром, от­крыл дверь ке­льи и, еще не вой­дя в нее, неожи­дан­но вскрик­нул: “Кто?! Кто поз­во­лил за­со­рять мне ду­шу и ке­лью?!” Ке­лей­ни­цы, обес­по­ко­ен­ные та­кой ре­ак­ци­ей, за­гля­ну­ли в ке­лью и уви­де­ли, что око­ло его кро­ва­ти сто­ят но­вые бур­ки. Их кто-то по­ста­вил без его бла­го­сло­ве­ния»[18].
«Осо­бен­но отец Се­ва­сти­ан лю­бил бы­вать в по­сел­ке Мель­ком­би­нат. Он го­во­рил, что в Ми­хай­лов­ке у него “Оп­ти­на”, а на Мель­ком­би­на­те – “Скит”. Ту­да он со­би­рал сво­их си­рот и вдов, по­ку­пал им до­ми­ки и опе­кал их. И ко­гда он при­ез­жал на Мель­ком­би­нат по­мо­лить­ся, лю­ди бро­са­ли свои де­ла и за­бо­ты и один по од­но­му спе­ши­ли ту­да, где ба­тюш­ка, – лишь бы по­лу­чить бла­го­сло­ве­ние и уте­шить­ся»[19].
«О мо­лит­ве отец Се­ва­сти­ан го­во­рил: “Мо­лить­ся мож­но на вся­ком ме­сте, во вся­кое вре­мя: стоя, си­дя, ле­жа, во вре­мя ра­бо­ты, в пу­ти. Толь­ко раз­го­ва­ри­вать в хра­ме греш­но”.
«На­по­ми­нал не раз, что, за­хо­дя в ав­то­бус, са­мо­лет, лег­ко­вую ма­ши­ну и так да­лее, необ­хо­ди­мо мол­ча пе­ре­кре­стить­ся, невзи­рая ни на ко­го, да­же на смех дру­гих. Ра­ди од­но­го, двух или трех че­ло­век ве­ру­ю­щих мо­гут и дру­гие быть спа­се­ны от гро­зив­шей бе­ды»[20].
«Ба­тюш­ка ча­сто на­по­ми­нал о про­ще­нии обид друг дру­гу и непа­мя­то­зло­бии, го­во­рил: “Бог гор­дым про­ти­вит­ся, а сми­рен­ным да­ет бла­го­дать”. А о гор­дых: “Яро­му ко­ню – глу­бо­кая яма”. И бы­ли слу­чаи, ко­гда за гор­дость, непо­слу­ша­ние, са­мо­мне­ние лю­ди со­вер­ша­ли па­де­ния и тер­пе­ли ис­ку­ше­ния.
У од­ной из хо­ри­сток по име­ни Алек­сандра как-то вдруг рез­ко и яр­ко “про­ре­зал­ся” силь­ный и кра­си­вый го­лос. И она воз­гор­ди­лась – ста­ла вы­со­ко­мер­ной, ста­ла ки­чить­ся сво­им го­ло­сом и уни­жать дру­гих. Мо­на­хи­ни в де­ли­кат­ной фор­ме де­ла­ли ей за­ме­ча­ния, но Алек­сандра не слу­ша­ла их. Од­на­жды в Пас­халь­ную ночь отец Се­ва­сти­ан по­слал ее вме­сте с дру­ги­ми петь в ча­совне Пас­халь­ную утре­ню, так как весь на­род в церк­ви не вме­щал­ся и утре­ню слу­жи­ли еще в ча­совне во дво­ре. Но Алек­сандра ид­ти на­от­рез от­ка­за­лась. Все бы­ли удив­ле­ны ее от­ка­зом и со­ве­то­ва­ли по­слу­шать­ся ба­тюш­ку. Но она не по­слу­ша­лась. То­гда отец Се­ва­сти­ан очень стро­го ска­зал: “Шу­ра, не гор­дись, Бог от­ни­мет го­лос, и петь ты не бу­дешь!” …В ско­ром вре­ме­ни она за­бо­ле­ла, по­па­ла в боль­ни­цу, а ко­гда вер­ну­лась, петь уже не мог­ла – у нее про­пал го­лос. Ба­тюш­ка и все окру­жа­ю­щие очень ее жа­ле­ли, но здо­ро­вье и го­лос к ней не вер­ну­лись.
А с про­сты­ми, сми­рен­ны­ми людь­ми по мо­лит­вам от­ца Се­ва­сти­а­на Гос­подь тво­рил чу­де­са. Од­на де­вуш­ка еще в дет­стве за­бо­ле­ла гла­за­ми (опух­ли и как бы со­всем за­рос­ли). Вра­чи от­ка­за­лись ле­чить. То­гда она об­ра­ти­лась к ба­тюш­ке, ко­то­рый бла­го­сло­вил от­слу­жить мо­ле­бен с во­до­свя­ти­ем пе­ред ико­ной Скор­бя­щей Бо­жи­ей
Ма­те­ри и свя­той во­дой про­мы­вать гла­за. И, к ра­до­сти всех, опу­холь ис­чез­ла, гла­за от­кры­лись и ста­ли ви­деть как преж­де.
Од­на­жды сре­ди бе­се­ды о нра­вах лю­дей ба­тюш­ка ска­зал и да­же ука­зал: “Вот этих лю­дей нель­зя тро­гать, они, по гор­до­сти, не вы­не­сут ни за­ме­ча­ния, ни вы­го­во­ра. А дру­гих, по их сми­ре­нию, мож­но”.
Ино­гда про­би­рал од­но­го ко­го-ни­будь при всех (бы­ва­ло да­же не ви­нов­но­го, но сми­рен­но­го и тер­пе­ли­во­го), чтобы вра­зу­мить тех, ко­то­рым нель­зя ска­зать о про­ступ­ках и недо­стат­ках пря­мо. Та­ких он сам не уко­рял и не об­ли­чал и дру­гим не ве­лел, но ждал, тер­пел и мо­лил­ся, по­ка че­ло­век сам не осо­зна­ет и не об­ра­тит­ся с по­ка­я­ни­ем к Бо­гу и к ду­хов­но­му от­цу»[21].
«Жа­лу­ю­щим­ся на бо­лезнь ино­гда ска­жет: “Од­но прой­дет, дру­гое най­дет!” – “Бо­леть нам необ­хо­ди­мо, ина­че не спа­сем­ся. Бо­лез­ни – го­стин­цы с неба!”
В уте­ше­ние ста­рым и боль­ным, скор­бя­щим, что не мо­гут в храм Бо­жий хо­дить, го­во­рил: “Бла­го­слов­ляю мо­лить­ся умом мол­ча: “Гос­по­ди, по­ми­луй”, “Бо­же, ми­ло­стив бу­ди мне греш­ной”. Гос­подь услы­шит. Тер­пи бо­лез­ни без ро­по­та. Бо­лез­ни очи­ща­ют ду­шу от гре­хов”.
По­жи­лым лю­дям от­ве­чал ино­гда сло­ва­ми про­ро­ка Да­ви­да: “Семь­де­сят лет, аще же в си­лах, осмь­де­сят лет, и мно­жае их труд и бо­лезнь”. Мо­ло­дые бо­ле­ют, а ста­рым как не бо­леть, ко­гда ор­га­низм, как одеж­да, об­вет­шал от вре­ме­ни”.
Иные ду­ма­ют по­пра­вить здо­ро­вье и про­длить се­бе жизнь, вку­шая ви­но и мяс­ную пи­щу. Ба­тюш­ка, бы­ва­ло, ска­жет: “Нет, мяс­ная пи­ща бы­ва­ет по­лез­на при здо­ро­вом серд­це и же­луд­ке, а в про­тив­ном слу­чае она толь­ко вред­на. Рас­ти­тель­ная пи­ща лег­ко усва­и­ва­ет­ся при боль­ном ор­га­низ­ме и по­то­му по­лез­на”. И се­бя в при­мер при­во­дил: несмот­ря на мно­же­ство бо­лез­ней, мяс­ной пи­щи не вку­шал, а до­жил до пре­клон­ных лет. И по­том до­ба­вит: “Не од­ной пи­щей жив че­ло­век”.
Вну­шал ба­тюш­ка бе­речь свое здо­ро­вье. В боль­шие хо­ло­да оде­вать­ся и обу­вать­ся по­теп­лее, хо­тя это и не мод­но. “Бе­ре­ги­те свое здо­ро­вье, оно – дар Бо­жий. Зло­упо­треб­лять сво­им здо­ро­вьем греш­но пред Бо­гом”.
Неко­то­рым мо­ло­дым лю­дям, вви­ду их сла­бо­го здо­ро­вья, ба­тюш­ка не да­вал бла­го­сло­ве­ния учить­ся даль­ше де­ся­то­го клас­са. “Вы­учишь­ся, а здо­ро­вье по­те­ря­ешь. А без здо­ро­вья ка­кой ты ра­бот­ник? И плюс ду­хов­ное опу­сто­ше­ние – ду­ша по­те­ря­ет по­след­нюю ис­кру Бо­жию!”»[22].
«Ба­тюш­ка вну­шал не за­бы­вать страж­ду­щих и боль­ных, осо­бен­но в боль­ни­це ле­жа­щих, быть чут­ки­ми, со­стра­да­тель­ны­ми к ним – мо­жет, и са­ми та­ки­ми бу­дем. Мно­гим мо­ло­дым де­вуш­кам бла­го­слов­лял ра­бо­тать в боль­ни­це. “Са­мое же­сто­кое серд­це, гля­дя на та­ких стра­даль­цев, мо­жет смяг­чить­ся и сде­лать­ся со­чув­ствен­ным и со­стра­да­тель­ным к ближ­не­му. От это­го за­ви­сит спа­се­ние ду­ши”.
Тех же, кто за­ви­до­вал бо­га­то жи­ву­щим, ча­стень­ко брал с со­бой на тре­бы к са­мым бед­ным вдо­вам с детьми, жи­ву­щим в зем­лян­ках. И ска­жет: “Вот по­смот­ри, как лю­ди жи­вут! А ты лю­бишь смот­реть на хо­ро­шие до­ма и бо­га­то жи­ву­щих и за­ви­до­вать то­му, в чем нет спа­се­ния. Вот где спа­се­ние! Вот где шко­ла со­стра­да­ния и доб­ро­де­ла­ния! Для ис­ко­ре­не­ния за­ви­сти на­до смот­реть на ху­же те­бя жи­ву­щих, то­гда мир бу­дет в ду­ше, а не сму­ще­ние, – и за­ви­до­вать пе­ре­ста­нешь”.
Го­во­ря о поль­зе нес­тя­жа­ния, отец Се­ва­сти­ан при­во­дил в при­мер од­но­го сво­е­го зна­ко­мо­го свя­щен­ни­ка, у ко­то­ро­го по­сле его кон­чи­ны ни­че­го не оста­лось: ни де­нег, ни ве­щей. “Как хо­ро­шо! Как лег­ко уми­рать, ко­гда нет ни­че­го лиш­не­го! И бу­дет при­ют в Цар­стве Небес­ном”.
По­сколь­ку отец Се­ва­сти­ан сам был ми­ло­сти­вым, со­стра­да­тель­ным к боль­ным и неиму­щим, то и дру­гих то­му же учил: “В этом и за­клю­ча­ет­ся на­ше спа­се­ние”. “Ес­ли сам ты не ми­лу­ешь ближ­них и, что еще ху­же, не про­ща­ешь, то как у Гос­по­да бу­дешь про­сить се­бе ми­ло­сти и про­ще­ния?”
Но не без рас­суж­де­ния отец Се­ва­сти­ан и сам ми­ло­сты­ню по­да­вал, и дру­гих пре­ду­пре­ждал. Осо­бен­но пья­ниц из­бе­гал. Не одоб­рял ску­пость и рас­то­чи­тель­ность без нуж­ды. “Во всем на­до дер­жать­ся зо­ло­той се­ре­ди­ны,” – го­во­рил он.

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан в боль­ше­ми­хай­лов­ском хра­ме

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан в боль­ше­ми­хай­лов­ском хра­ме

Ста­рым мо­на­хи­ням, ко­то­рые на обе­дах в ми­ру вку­ша­ли мяс­ную пи­щу, на­ру­шая устав (ко­гда в та­ком воз­расте и пост­ной-то пи­щи нуж­но упо­треб­лять в ме­ру), отец Се­ва­сти­ан стро­го об этом на­по­ми­нал. А мо­ло­дым не воз­бра­нял ку­шать мяс­ное до опре­де­лен­но­го воз­рас­та, а по­том по­сте­пен­но при­учал от­вы­кать, во всем це­ня уме­рен­ность.
Не раз го­во­рил: “За несо­блю­де­ние без при­чи­ны по­стов, при­дет вре­мя – по­стигнет бо­лезнь. То­гда не по сво­ей во­ле бу­дешь по­стить­ся. Гос­подь по­пустит за гре­хи”.
С со­жа­ле­ни­ем го­во­рил о тех, кто ред­ко бы­ва­ет в хра­ме, ред­ко или со­всем не при­ча­ща­ет­ся (осо­бен­но по­жи­лые). Как при­мер, ука­зы­вал на тех, кто жи­вет ря­дом с хра­мом: “Про­си­дят на ла­воч­ке всю служ­бу, но в цер­ковь не при­дут, хо­тя хри­сти­а­на­ми зо­вут­ся! Дру­гие же лю­ди, жи­вя от хра­ма в от­да­лен­ных ме­стах, за мно­го ки­ло­мет­ров, на­хо­дят вре­мя ра­ди спа­се­ния ду­ши при­ез­жать в цер­ковь в празд­ни­ки и мо­лить­ся”. Со­жа­лел так­же, что ма­ло хо­дит в храм муж­чин: “По­чти од­ни жен­щи­ны бы­ва­ют, а где же муж­чи­ны?” Ино­гда кто-ни­будь ска­жет: “В этом го­ду лю­дей в церк­ви при­ба­ви­лось!” А он от­ве­тит: “Это не на­ши, а при­ез­жие лю­ди. А с на­ше­го Но­во­го го­ро­да как ни­кто не хо­дил, так и не хо­дит, кро­ме несколь­ких жен­щин”.
Ино­гда Ве­ли­ким по­стом кто-ни­будь ска­жет: “Мно­го се­го­дня при­част­ни­ков бы­ло”. А он от­ве­тит: “При­част­ни­ков мно­го, да при­ча­стив­ших­ся ис­тин­но не мно­го”.
Ча­сто го­во­рил: “Не до­ро­го на­ча­ло, не до­ро­га се­ре­ди­на, а до­рог ко­нец”. И мно­го при­во­дил по­учи­тель­ных при­ме­ров, ко­гда кто в на­ча­ле ду­хов­но­го пу­ти го­ря­чо возь­мет­ся мо­лить­ся, по­стить­ся и про­чее, да еще без бла­го­сло­ве­ния, но впо­след­ствии охла­де­ва­ет и остав­ля­ет этот путь. А дру­гие идут уме­рен­но, с по­сто­ян­ством, тер­пе­ни­ем, и пре­вос­хо­дят всех. Отец Се­ва­сти­ан во всем це­нил се­ре­ди­ну и го­во­рил: “Цар­ским пу­тем все свя­тые от­цы шли”.
“Кто идет с са­мо­го на­ча­ла по­сте­пен­но, не де­лая скач­ков с пер­вой сту­пе­ни через две-три, а по­сте­пен­но пе­ре­хо­дя с од­ной на дру­гую до кон­ца, не то­ро­пясь, – тот спа­са­ет­ся”.
“Уме­рен­ность, воз­дер­жа­ние, рас­суж­де­ние, своевре­мен­ность, по­сте­пен­ность по­лез­ны всем и во всем”.
Бы­ли слу­чаи, ко­гда по незна­нию неко­то­рые но­вень­кие под­хо­ди­ли к Свя­той ча­ше не ис­по­ве­дав­шись. Отец Се­ва­сти­ан то­гда стро­го спра­ши­вал: “А вы ис­по­ве­до­ва­лись?” И не до­пус­кал до при­ча­стия. А по­сле служ­бы до­ве­дет до со­зна­ния че­ло­ве­ка, как на­до го­то­вить­ся к при­ня­тию Свя­тых Та­ин. Осо­бен­но недо­во­лен бы­вал, ко­гда кто без ува­жи­тель­ной при­чи­ны опаз­ды­вал на служ­бу или тре­бо­вал ис­по­ве­дать его и при­ча­стить без долж­но­го при­го­тов­ле­ния, и это при доб­ром здра­вии. “Так толь­ко боль­ных мож­но при­ча­щать, а вы при доб­ром здра­вии и име­е­те за со­бой мно­же­ство гре­хов. Неуже­ли не мо­же­те вы­брать вре­мя, чтобы при­го­то­вить­ся, очи­стить се­бя по­ка­я­ни­ем, прий­ти во­вре­мя в храм, вы­слу­шать пра­ви­ло и служ­бу и, ис­по­ве­дав­шись, по­дой­ти со стра­хом Бо­жи­им к ча­ше!” И не до­пус­кал та­ких до при­ча­стия. При­бав­лял еще: “По­дой­ти к ча­ше Свя­тых Та­ин это не все рав­но, что по­дой­ти к сто­лу к чаш­ке су­па или к чаш­ке чая”.
Отец Се­ва­сти­ан ча­сто убеж­дал: в скор­бях, в бо­лез­нях и ис­ку­ше­ни­ях при­зы­вать в мо­лит­вах всех свя­тых угод­ни­ков Бо­жи­их, чтить их па­мять. Так­же чтить день сво­е­го Ан­ге­ла, имя ко­то­ро­го но­сишь, но не день рож­де­ния. Он был недо­во­лен те­ми, кто от­ме­чал день сво­е­го рож­де­ния, а не день Ан­ге­ла. И при­во­дил в при­мер Иро­да, ко­то­рый во вре­мя пи­ра в день сво­е­го рож­де­ния ве­лел от­сечь гла­ву свя­то­му Иоан­ну Кре­сти­те­лю.
Очень огор­чал­ся он тем, что в на­ро­де боль­ше по­чи­та­лись празд­ни­ки чу­до­твор­ных икон Бо­жи­ей Ма­те­ри, чем дву­на­де­ся­тый празд­ник Рож­де­ства Пре­свя­той Бо­го­ро­ди­цы, в день ко­то­ро­го на­ро­да в хра­ме бы­ва­ло ма­ло. Ра­ди то­го, чтобы по­чтить Рож­де­ство Бо­жи­ей Ма­те­ри, в хра­ме был освя­щен пре­стол в честь это­го празд­ни­ка, и по­это­му на празд­ник при­ез­жал ар­хи­ерей и бы­ло боль­шое тор­же­ство.
Отец Се­ва­сти­ан ста­рал­ся до­ве­сти до со­зна­ния при­хо­жан зна­че­ние и ве­ли­чие свя­то­го апо­сто­ла Иоан­на Бо­го­сло­ва и на­учил их при­хо­дить в храм в день его па­мя­ти. Ча­сто го­во­рил: “Ведь у вас в се­мьях нет ми­ра и люб­ви меж­ду ва­ми. А кто вам по­мо­жет, как не он, свя­той Иоанн Бо­го­слов, апо­стол люб­ви? “Де­ти, лю­би­те друг дру­га!”
Ча­сто умо­лял и очень стро­го пре­ду­пре­ждал, во из­бе­жа­ние на­ка­за­ния Бо­жия, не хо­дить в празд­ни­ки на ба­зар и по ма­га­зи­нам. При­учал до­ро­жить празд­нич­ны­ми цер­ков­ны­ми служ­ба­ми, не ме­нять их ни на что жи­тей­ское, ду­ше­вред­ное. “Толь­ко в церк­ви че­ло­век об­нов­ля­ет­ся ду­шой и по­лу­ча­ет об­лег­че­ние в сво­их скор­бях и бо­лез­нях”»[23].
«Про­би­рал тех мо­на­хинь, ко­то­рые лю­би­ли на­по­каз оде­вать­ся в мо­на­ше­ское, или мир­ских вдов и де­виц, оде­ва­ю­щих­ся в чер­ное. Го­во­рил: “Луч­ше все­го оде­вать­ся в си­ний или се­рый цвет, скром­но. Чер­ное не спа­сет и крас­ное не по­гу­бит”…

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан

Го­во­рил еще: “Мо­ло­дые не долж­ны уде­лять сво­ей внеш­но­сти боль­шо­го вни­ма­ния. Не на­до им слиш­ком за со­бой сле­дить: ни ча­сто мыть­ся, ни оде­вать­ся со вку­сом, а небреж­нее, не сму­щая свою ду­шу и со­весть, чтобы и для дру­гих не быть кам­нем пре­ты­ка­ния.
Сам хо­чешь спа­стись и дру­гим не ме­шай. А ста­рень­кие долж­ны быть чи­сты­ми и опрят­ны­ми, чтобы ими не гну­ша­лись и не от­во­ра­чи­ва­лись от них”.
Ино­гда отец Се­ва­сти­ан го­во­рил о брач­ных узах и о су­пру­же­ских обя­зан­но­стях: о вер­но­сти, до­ве­рии, о тер­пе­нии в слу­чае бо­лез­ни од­но­го из су­пру­гов или де­тей. Упре­кал небла­го­дар­ных де­тей, на­по­ми­ная им за­бо­ты ро­ди­тель­ские: их труд, лю­бовь, бес­сон­ные но­чи у ко­лы­бе­ли во вре­мя бо­лез­ни, страх за жизнь и здо­ро­вье де­тей. “Гос­подь ли­шит та­ких де­тей сча­стья”, – го­во­рил ба­тюш­ка. “Чти от­ца и ма­терь, да дол­го­ле­тен бу­де­ши на зем­ли”. В при­мер ста­вил тех де­тей, ко­то­рые чти­ли сво­их ро­ди­те­лей при их жиз­ни и по смер­ти мо­лят­ся о них.
Неод­но­крат­но пре­ду­пре­ждал ро­ди­те­лей, ко­то­рые чуть не с мла­ден­че­ства при­уча­ют де­тей к свое­во­лию и са­мо­лю­бию: “Те­перь не де­ти идут за ро­ди­те­ля­ми, а ро­ди­те­ли за детьми”… Маль­чик тянет за ру­ку ба­буш­ку или мать: “Пой­дем до­мой или на ули­цу!” – толь­ко бы уй­ти из хра­ма. И ро­ди­те­ли слу­ша­лись и ухо­ди­ли»[24].
«Не раз и не два отец Се­ва­сти­ан де­лал за­ме­ча­ния ро­ди­те­лям за чрез­мер­ное при­стра­стие и при­вя­зан­ность к сво­им де­тям, за то, что ро­ди­те­ли го­то­вы чуть не мо­лить­ся на них вме­сто Бо­га. “Са­ми про­стые кре­стьяне, ма­ло­гра­мот­ные, оде­ва­ют­ся и обу­ва­ют­ся абы во что и абы как, недо­еда­ют ра­ди то­го, чтобы сво­их де­тей одеть, обуть и вы­учить на­равне с го­род­ской ин­тел­ли­ген­ци­ей. А де­ти, вы­учив­шись, на­чи­на­ют пре­зи­рать негра­мот­ность и ни­щен­ское оде­я­ние сво­их ро­ди­те­лей, да­же сты­дят­ся их”»[25].
«Ко­гда го­во­ри­ли о ви­де­ни­ях, он один от­вет да­вал: “А я ни­че­го не ви­жу!” И при­во­дил сло­ва свя­тых от­цов, что не тот вы­ше, кто ви­дит ан­ге­лов, а тот, кто ви­дит свои гре­хи»[26].
«Бы­ва­ло, ска­жет: “До са­мой смер­ти бой­тесь па­де­ний и не на­дей­тесь на свои си­лы, а толь­ко на по­мощь Бо­жию, при­зы­вая Его в мо­лит­ве со сми­ре­ни­ем… Са­мая лю­тая страсть – блуд­ная. Она мо­жет бо­роть че­ло­ве­ка на бо­лез­нен­ном и да­же смерт­ном од­ре, осо­бен­но тех, кто про­жил жизнь зем­ную до ста­ро­сти невоз­дер­жан­но. Эта страсть в ко­стях на­хо­дит­ся, она бес­сты­жее всех стра­стей. Ни­кто сам по се­бе не мо­жет из­ба­вить­ся от нее. Толь­ко Гос­подь мо­жет из­ба­вить, ко­гда об­ра­ща­ешь­ся к Нему со сле­за­ми и со­кру­шен­ным серд­цем. Пом­нить нуж­но об этой бра­ни до са­мой смер­ти. Сто­ит толь­ко немно­го за­быть­ся, оста­вить мо­лит­ву, по­те­рять страх Бо­жий, как она тут же даст о се­бе знать. Толь­ко непре­стан­ная мо­лит­ва, страх Бо­жий, па­мять смерт­ная, па­мять о Су­де, аде и рае от­го­нит ее”.
Ино­гда на жа­ло­бы ко­го-ни­будь на свои недо­стат­ки и немо­щи ска­жет: “Чи­тай кни­ги, там все най­дешь!” И иным бла­го­слов­лял чи­тать жи­тия свя­тых, а дру­гим – тво­ре­ния свя­тых от­цов, – ко­му что на поль­зу.
“В де­ле сво­е­го спа­се­ния не за­бы­вай­те при­бе­гать к по­мо­щи свя­тых от­цов и свя­тых му­че­ни­ков. Их мо­лит­ва­ми Гос­подь из­бав­ля­ет от стра­стей. Но ни­кто не ду­май­те сво­и­ми си­ла­ми из­ба­вить­ся от них. Не на­дей­тесь на се­бя до са­мой смер­ти в борь­бе со стра­стя­ми. Толь­ко один Гос­подь си­лен из­ба­вить от них про­ся­щих у Него по­мо­щи. И по­коя не ищи­те до са­мой смер­ти”.
Неко­то­рым, жа­лу­ю­щим­ся на бес­по­кой­ство от лю­дей, бе­сов, стра­стей и так да­лее, отец Се­ва­сти­ан от­ве­чал: “То­гда мо­жет быть по­кой, ко­гда про­по­ют: “Со свя­ты­ми упо­кой…” А до это­го не ищи по­коя до са­мой смер­ти. Че­ло­век рож­да­ет­ся не для по­коя, а для то­го, чтобы по­тру­дить­ся, по­тер­петь ра­ди бу­ду­щей жиз­ни (по­коя). Здесь мы стран­ни­ки, при­шель­цы, го­сти. А у стран­ни­ков нет по­коя в чу­жой стране, в чу­жих де­лах. Они, сту­пая шаг за ша­гом, идут впе­ред и впе­ред, чтобы ско­рее до­стичь род­но­го оте­че­ства, то есть до­ма Бо­жия, Цар­ства Небес­но­го. А ес­ли здесь, в зем­ной юдо­ли скор­бей, в ми­ре удо­воль­ствий за­мед­лить, то ве­чер (то есть за­кат дней) неза­мет­но под­сту­пит и смерть за­станет ду­шу него­то­вой, без доб­рых дел, и вре­ме­ни их со­тво­рить уже не бу­дет. Смерть неумо­ли­ма! Ни один бо­гач бо­гат­ством, ни среб­ро­лю­бец день­га­ми, ни бо­га­тырь си­лою, ни царь, ни во­ин не мо­гут от­ку­пить­ся от смер­ти, и ни­кто из них не мо­жет взять с со­бою ни­че­го, при­об­ре­тен­но­го ими. Наг че­ло­век ро­дил­ся, наг и от­хо­дит. Толь­ко ве­ра, доб­рые де­ла, ми­ло­сты­ня идут с ним в бу­ду­щую жизнь, и ни­кто не по­мо­жет: ни дру­зья, ни род­ные”»[27].
Отец Се­ва­сти­ан го­во­рил: «В на­ших гре­хах и стра­стях не ви­но­ва­ты ни ви­но, ни жен­щи­ны, ни день­ги, ни бо­гат­ство, как иные хо­тят се­бя оправ­дать, а на­ша неуме­рен­ность. Пья­ни­цы ви­нят ви­но, блуд­ни­цы или блуд­ни­ки ви­нят муж­чин или жен­щин, среб­ро­люб­цы ви­нят день­ги, бо­га­тые ви­нят бо­гат­ство и так да­лее. Вы­хо­дит, что ес­ли бы не бы­ло ви­на, жен­щин, де­нег, бо­гат­ства, то греш­ни­ки не гре­ши­ли бы. Бо­гом устро­е­но все пре­муд­ро и пре­крас­но. Но от нера­зум­но­го упо­треб­ле­ния и поль­зо­ва­ния ве­ща­ми по­лу­ча­ет­ся зло»[28].
Он на­по­ми­нал не раз: «Зло на­хо­ди в се­бе, а не в дру­гих лю­дях или ве­щах, с ко­то­ры­ми ты не су­мел пра­виль­но об­ра­щать­ся. Так и ре­бе­нок об­ра­ща­ет­ся с ог­нем или ме­чом: се­бя же жжет, се­бя же ре­жет»[29].
Как-то отец Се­ва­сти­ан ска­зал: «Меж­ду на­ми, мо­на­ха­ми, и ми­ром глу­бо­кая про­пасть. Ми­ру ни­ко­гда не по­нять на­шей жиз­ни, а нам – их. Ес­ли бы мо­на­хи зна­ли за­ра­нее, сколь­ко их ждет ис­ку­ше­ний и скор­бей на уз­ком, но спа­си­тель­ном пу­ти, то ни­кто бы не по­шел в мо­на­стырь. А ес­ли бы мир знал о бу­ду­щих бла­гах мо­на­ше­ству­ю­щих, то все по­шли бы в мо­на­стырь.
По­че­му разо­гна­ли мо­на­сты­ри? По­то­му что мо­на­хи ста­ли разъ­ез­жать на трой­ках, да оде­вать­ся в шер­стян­ку. А рань­ше мо­на­хи но­си­ли хол­що­вые под­ряс­ни­ки и му­хо­яро­вые ря­сы, тру­ди­лись по со­ве­сти. И те бы­ли ис­тин­ные мо­на­хи. Ка­кая-ни­будь игу­ме­нья из дво­рян, а не из сво­их мо­на­хинь, быст­ро за­го­ня­ла по­слуш­ниц в Цар­ство Небес­ное сво­им бес­сер­деч­ным к ним от­но­ше­ни­ем и же­сто­ко­стью. Бед­ные мо­на­хи­ни раз­гов­ля­лись ка­пу­стой, а игу­ме­нья, в уго­ду на­чаль­ству­ю­щим, все им от­да­ва­ла, а сво­их ли­ша­ла необ­хо­ди­мо­го»[30].
«Он ча­сто по­вто­рял: “Раб, знав­ший во­лю гос­по­ди­на сво­е­го и не со­тво­рив­ший ее, бит бу­дет боль­ше, неже­ли раб, не знав­ший во­ли гос­по­ди­на сво­е­го”. А неко­то­рым пря­мо го­во­рил: “Ведь ты зна­ешь все и Бо­га на мир про­ме­ня­ла (или про­ме­нял)”. – “Мир обе­ща­ет зла­то, а да­ет бла­то”. – “Неже­на­тый пе­чет­ся о Бо­ге, а же­на­тый – о жене”. – “Не свя­зав­ший се­бя уза­ми се­мьи все­гда сво­бо­ден. Од­на за­бо­та – спа­се­ние ду­ши. Цель жиз­ни – чи­сто­та, ко­нец – Цар­ство Небес­ное!”»[31].
«Что до­ро­же все­го на све­те? Вре­мя! – го­во­рил он. – И что те­ря­ем без со­жа­ле­ния и бес­по­лез­но? Вре­мя! Чем не до­ро­жим и пре­не­бре­га­ем боль­ше все­го? Вре­ме­нем! По­те­ря­ем вре­мя – по­те­ря­ем се­бя! По­те­ря­ем все! Ко­гда са­мую ни­чтож­ную вещь по­те­ря­ли мы, то ищем ее. А те­ря­ем вре­мя – да­же не осо­зна­ем. Вре­мя да­но Гос­по­дом для пра­виль­но­го упо­треб­ле­ния его во спа­се­ние ду­ши и при­об­ре­те­ния бу­ду­щей жиз­ни. Вре­мя долж­но рас­пре­де­лять так, как хо­ро­ший хо­зя­ин рас­пре­де­ля­ет каж­дую мо­не­ту – ка­кая для че­го. Каж­дая име­ет у него свое на­зна­че­ние. Так и вре­мя бу­дем рас­пре­де­лять по­лез­но, а не для пу­стых за­бав и уве­се­ле­ний, раз­го­во­ров, пи­ров, гу­ля­нок. Взы­щет Гос­подь, что мы укра­ли вре­мя для сво­их при­хо­тей, а не для Бо­га и не для ду­ши упо­тре­би­ли»[32].
«От­кры­то отец Се­ва­сти­ан ни­ко­го не ис­це­лял и не от­чи­ты­вал, и по сво­ей скром­но­сти и про­сто­те все­гда го­во­рил: “Да я ни­ко­го не ис­це­ляю, ни­ко­го не от­чи­ты­ваю, иди­те в боль­ни­цу”. “Я, – го­во­рил он, – как ры­ба, без­глас­ный”… О бес­но­ва­тых го­во­рил: “Здесь они по­тер­пят, а там мы­тар­ства бу­дут про­хо­дить без­бо­лез­нен­но… Я не хо­чу с вас кре­сты сни­мать. Здесь вы по­тер­пи­те, но на небе боль­шую на­гра­ду при­об­ре­те­те”… Ко­гда кто-ни­будь роп­щет на ближ­не­го, он ска­жет: “Я вас всех терп­лю, а вы од­но­го по­тер­петь не хо­ти­те”. Не по­ла­дит кто, он бес­по­ко­ит­ся: “Я на­сто­я­тель, а всех вас слу­шаю”. Он за­бо­тил­ся о спа­се­нии каж­до­го, это бы­ла его цель. Он про­сил: “Мир­нее жи­ви­те”. Од­на­жды по­еха­ли на тре­бу и за­бы­ли ка­ди­ло. Ста­ли друг дру­га уко­рять. Ба­тюш­ка ска­зал: “Я сам ви­но­ват”, – и все за­молк­ли»[33].
«У ме­ня за­бо­лел ше­сти­лет­ний пле­мян­ник – упал с ве­ло­си­пе­да и стал хро­мать, – рас­ска­за­ла Оль­га Сер­ге­ев­на Мар­ты­но­ва. – Ро­ди­те­ли не об­ра­ти­ли на это вни­ма­ния. Я ре­ши­ла са­ма по­ка­зать его вра­чу. Хи­рург осмот­рел и ска­зал: “У него гни­ет бед­ро”. Сде­ла­ли опе­ра­цию – и неудач­но. Во вто­рой раз вскры­ли, за­чи­сти­ли кость, но опять неудач­но. То­гда я по­шла в цер­ковь, и вдруг ба­тюш­ка сам ме­ня спра­ши­ва­ет: “Оль­га, у те­бя кто-то бо­ле­ет?” – “Да, – от­ве­чаю, – пле­мян­ник”. – “А ты пе­ре­ве­ди его в Ми­хай­лов­скую боль­ни­цу, у те­бя ведь там хи­рург зна­ко­мый”. Я до­го­во­ри­лась и пе­ре­ве­ла пле­мян­ни­ка в эту боль­ни­цу. Вра­чи как гля­ну­ли: маль­чик ед­ва жи­вой, – и быст­ро его опять под нож, сде­ла­ли сроч­ную опе­ра­цию, уже тре­тью. Вос­кре­се­нье под­хо­дит, я при­хо­жу в храм, ба­тюш­ка спра­ши­ва­ет: “При­вез­ла маль­чи­ка? Что же ты до де­ла не до­во­дишь? По­че­му ко мне его не несешь? Лю­ди ко мне из Моск­вы, Пе­тер­бур­га едут, а ты ря­дом и не несешь его ко мне. Вот пря­мо сей­час иди в боль­ни­цу и на ру­ках неси его ко мне”.
Я по­шла в боль­ни­цу, там бы­ла с маль­чи­ком его мать. Мы взя­ли Ми­шу и на ру­ках по оче­ре­ди до­нес­ли его до церк­ви. Де­ло бы­ло пе­ред ве­чер­ней. За­нес­ли в храм, под­нес­ли к ба­тюш­ке, ба­тюш­ка зо­вет: “Ми-ишень­ка, Ми-ишень­ка!” А он толь­ко гла­за­ми по­вел и ле­жит, как плеть, весь вы­сох, без­жиз­нен­ный. Ба­тюш­ка го­во­рит: “Под­не­си его к иконе Свя­той Тро­и­цы в ис­по­ве­даль­ной”. Я под­нес­ла. Ба­тюш­ка ве­лел, чтобы по­ста­ви­ли стул и го­во­рит: “По­ставь Ми­шень­ку на стул!” Я – в ужа­се! У ре­бен­ка ру­ки и но­ги как пле­ти – как он встанет, он ведь уже по­лу­мерт­вый! Ба­тюш­ка то­гда зо­вет мать и го­во­рит: “Вы его с двух сто­рон дер­жи­те и ставь­те. Сме­лее, сме­лее!” По­ста­ви­ли его, нож­ки кос­ну­лись сту­ла, а мы с двух сто­рон дер­жим, вы­тя­ги­ва­ем его в рост. За­тем ба­тюш­ка по­звал еще мо­на­хинь и ска­зал им: “Мо­ли­тесь Бо­гу!” – и сам стал мо­лить­ся. Мы дер­жим Ми­шу, и я смот­рю: он твер­де­ет, твер­де­ет, пря­ме­ет, пря­ме­ет, вы­пря­мил­ся – и встал на свои нож­ки! Ба­тюш­ка го­во­рит: “Сни­май­те со сту­ла, ве­ди­те его, он сво­и­ми нож­ка­ми пой­дет”. И Ми­ша по­шел сво­и­ми нож­ка­ми. Все – в ужа­се! А ба­тюш­ка по­ма­зал его свя­тым мас­лом и го­во­рит ма­те­ри: “Ты остань­ся здесь с ним но­че­вать, мы его зав­тра при­ча­стим, он и хро­мать не бу­дет”. Но мать не оста­лась, уеха­ла с Ми­шей на ра­до­стях до­мой. И еще ба­тюш­ка про­сил ее при­вез­ти ме­шок му­ки в бла­го­дар­ность Бо­гу, а она при­вез­ла толь­ко ма­лень­кий ме­шо­чек. И вы­рос наш Ми­шень­ка, стал та­кой хо­ро­шень­кий, но на од­ну нож­ку хро­мал – ведь мать не по­слу­ша­лась, не оста­ви­ла его при­ча­стить»[34].
«В 1960 го­ду из го­ро­да Ижев­ска при­е­ха­ла к ба­тюш­ке Пе­ла­гия Мель­ник, – рас­ска­зы­ва­ла Оль­га Фе­до­ров­на Ор­ло­ва, врач от­ца Се­ва­сти­а­на. – Уже в те­че­ние по­лу­го­да она не мог­ла есть ни хле­ба, ни ка­ши, ни кар­то­фе­ля, ни дру­гих про­дук­тов. Пи­та­лась ис­клю­чи­тель­но мо­ло­ком и сы­ры­ми яй­ца­ми. Она ослаб­ла и пе­ре­дви­га­лась с боль­шим тру­дом. Ко­гда Пе­ла­гия по­пы­та­лась прой­ти в ке­лью к ба­тюш­ке, ее не про­пу­сти­ли, так как же­ла­ю­щих по­пасть к нему бы­ло очень мно­го. Она про­си­ла, чтобы ей поз­во­ли­ли прой­ти без оче­ре­ди, но все без­ре­зуль­тат­но. Вне­зап­но от­кры­лась дверь, вы­шел ба­тюш­ка и ска­зал: “Про­пу­сти­те эту жен­щи­ну ко мне, она очень боль­на”. Вой­дя в ке­лью, Пе­ла­гия опу­сти­лась пе­ред ба­тюш­кой на ко­ле­ни и, не про­из­но­ся ни сло­ва, горь­ко рас­пла­ка­лась. Ба­тюш­ка ска­зал ей: “Не плачь, Пе­ла­гия, все прой­дет, ис­це­лишь­ся”. Дал ей све­жую просфо­ру, ста­кан во­ды, боль­шое яб­ло­ко и ска­зал: “Съешь это”. Она от­ве­ти­ла, что уже пол­го­да не ест хле­ба: бо­лит гор­ло и пи­ща не про­хо­дит. Ба­тюш­ка ска­зал: “Я бла­го­слов­ляю. Иди в кре­стиль­ную, сядь на ши­ро­кую ска­мей­ку и съешь”. Она по­шла в кре­стиль­ную, се­ла на ска­мей­ку и лег­ко и сво­бод­но съе­ла ба­тюш­ки­ны да­ры. По­сле это­го она сра­зу усну­ла и про­спа­ла сут­ки. Ба­тюш­ка под­хо­дил к ней несколь­ко раз, но бу­дить не ве­лел. Просну­лась Пе­ла­гия со­вер­шен­но здо­ро­вой. Ба­тюш­ка ска­зал: “Ра­бо­та у те­бя тя­же­лая, но ско­ро все из­ме­нит­ся”. И дей­стви­тель­но, через пол­ме­ся­ца по­сле воз­вра­ще­ния в Ижевск Пе­ла­гию, да­же без ее прось­бы, пе­ре­ве­ли на дру­гую, бо­лее лег­кую ра­бо­ту.
Ко­си­но­ва П.И. рас­ска­за­ла. Она при­шла к от­цу Се­ва­сти­а­ну с жа­ло­ба­ми на боль в пря­мой киш­ке и в по­яс­нич­ной об­ла­сти. По­сле об­сле­до­ва­ния в он­ко­ло­ги­че­ском дис­пан­се­ре у нее при­зна­ли рак пря­мой киш­ки и пред­ло­жи­ли опе­ри­ро­вать­ся. Пе­ред опе­ра­ци­ей она ре­ши­ла прий­ти к ба­тюш­ке за бла­го­сло­ве­ни­ем, по­ста­вить в церк­ви све­чи и от­слу­жить мо­ле­бен. Но отец Се­ва­сти­ан ска­зал: “Не то­ро­пись, успе­ешь уме­реть под но­жом. По­жи­ви еще, ведь у те­бя де­ти”. Она под­хо­ди­ла к от­цу Се­ва­сти­а­ну три­жды, но от­вет был один – опе­ра­цию не де­лать. По­со­ве­то­вал ку­пить алоэ, сде­лать со­став и пить. Так­же пред­ло­жил за­ка­зать мо­ле­бен с во­до­свя­ти­ем Спа­си­те­лю, Ма­те­ри Бо­жи­ей, Ан­ге­лу Хра­ни­те­лю и всем свя­тым. Через три ме­ся­ца она по­шла в дис­пан­сер для кон­троль­но­го об­сле­до­ва­ния. При осмот­ре вы­яс­ни­лось, что опу­холь по­чти рас­со­са­лась. Вско­ре она по­пра­ви­лась со­всем»[35].
Врач Та­тья­на Вла­ди­ми­ров­на Тор­стен­стен рас­ска­зы­ва­ла: «Жил в по­сел­ке Ти­хо­нов­ка иеро­мо­нах отец Три­фон. Он ча­сто бы­вал у от­ца Се­ва­сти­а­на и пел в хо­ре. По­сле от­кры­тия церк­ви от­цу Се­ва­сти­а­ну с по­мо­щью бла­го­чин­но­го уда­лось ор­га­ни­зо­вать в Ти­хо­нов­ке и в Фе­до­ров­ке мо­лит­вен­ные до­ма, ко­то­рые по его бла­го­сло­ве­нию об­слу­жи­вал отец Три­фон. Как-то в один из вос­крес­ных дней, по­сле служ­бы, по­до­шел он к от­цу Се­ва­сти­а­ну взять бла­го­сло­ве­ние по­ехать в этот день в Фе­до­ров­ку. Отец Се­ва­сти­ан по­смот­рел на него вни­ма­тель­но и, бла­го­слов­ляя, ска­зал: “Я уже сам хо­тел по­сы­лать те­бя ту­да се­го­дня. Толь­ко ехать нель­зя, иди пеш­ком на­пря­мик через Зе­лен­строй”. Отец Три­фон уди­вил­ся, по­то­му что, хо­тя через Зе­лен­строй и бы­ло на­пря­мик, но пеш­ком путь был очень да­ле­кий. Но, ко­неч­но, по­шел, как бла­го­сло­вил отец Се­ва­сти­ан. До­ро­га ле­жа­ла через ле­со­пи­том­ник. По­ка отец Три­фон пе­ре­се­кал его, на пу­ти ему не встре­тил­ся ни один че­ло­век. И вдруг, из-за гу­сто­го ку­стар­ни­ка вы­ско­чил мо­ло­дой, здо­ро­вен­ный муж­чи­на в очень взбу­до­ра­жен­ном со­сто­я­нии, схва­тил его за ру­ку и по­влек за со­бой в лес, в сто­ро­ну от до­ро­ги. Отец Три­фон очень ис­пу­гал­ся, но вы­нуж­ден был по­ви­но­вать­ся, по­спе­шая за ним в ча­щу ле­са. “Идем, отец, идем, – при­го­ва­ри­вал на хо­ду муж­чи­на, – я дав­но те­бя жду, весь из­вел­ся”. – “Вот, – ду­ма­ет отец Три­фон, – и ко­нец мне при­шел”. Ко­гда они во­шли в гу­щу ле­са, муж­чи­на от­пу­стил ру­ку от­ца Три­фо­на и ска­зал: “Ну, са­дись, отец, на пе­нек, слу­шай ме­ня и ре­шай мою судь­бу”. И стал рас­ска­зы­вать: “Я очень люб­лю свою же­ну. Она мо­ло­дая, кра­си­вая, ум­ная, хо­ро­шая хо­зяй­ка. Жи­вем мы друж­но, в до­стат­ке. Очень хо­чет­ся иметь де­тей, а их нет. И вдруг вче­ра от мед­сест­ры я узнал, что на про­шлой неде­ле же­на моя сде­ла­ла аборт. Я всю ночь ма­ял­ся со сво­и­ми ду­ма­ми – же­ны до­ма не бы­ло, ушла на су­точ­ное де­жур­ство. Что же, ду­маю, раз так сде­ла­ла, зна­чит, ре­бе­нок не от ме­ня, и она мне из­ме­ня­ет. А ес­ли от ме­ня, то ме­ня не лю­бит, ре­ши­ла бро­сить. Зна­чит, все го­ды мне лга­ла. И за эту ложь, и за то, что уби­ла ре­бен­ка, дол­го­ждан­но­го, ре­шил я, что все рав­но про­стить ее не смо­гу. И ре­шил, что дол­жен ее убить. И не знаю, за­дре­мал я или за­был­ся, толь­ко при­ви­дел­ся мне ста­ри­чок, ро­ста неболь­шо­го, а бо­ро­да боль­шая. И го­во­рит мне: “Ты что же это, сам все ре­шил, ни с кем не по­со­ве­то­вал­ся. Так нель­зя. По­со­ве­туй­ся спер­ва, рас­ска­жи все муж­чине по­жи­ло­му, пер­во­му, кто на до­ро­ге встре­тит­ся. И как он те­бе ска­жет, так и по­сту­пай, а то ты сей­час в го­ряч­ке мо­жешь оши­бить­ся”, – и стро­го так го­во­рит. Оч­нул­ся, сел на кро­ва­ти – нет ни­ко­го. А ведь яс­но слы­шал го­лос. Вско­чил я с кро­ва­ти – и бе­жать из до­ма, по­ка же­на с де­жур­ства не при­шла. Иду по ули­це и ду­маю: “Как же я мо­гу на ули­це с кем-ни­будь по­го­во­рить, ду­шу свою вы­ло­жить? Кто станет ме­ня вы­слу­ши­вать и вни­кать в мое де­ло?” И ре­шил я ид­ти в Зе­лен­строй и ждать, по­ка пой­дет по­жи­лой че­ло­век, чтобы по­го­во­рить с ним. Толь­ко прав­ду мне ска­жи, ис­тин­ную прав­ду, как ты по­ни­ма­ешь про мою же­ну. Я ведь до­га­да­юсь, ес­ли бу­дешь ви­лять. Как ду­ма­ешь, так и го­во­ри, а то и те­бе пло­хо бу­дет”.
– Как твое имя? – спро­сил его отец Три­фон.
– Ни­ко­лай.
– Я бу­ду мо­лить­ся тво­е­му свя­то­му, свя­ти­те­лю Ни­ко­лаю. Я ведь мо­нах. Бу­ду мо­лить­ся, чтобы Ни­ко­лай Угод­ник от­крыл нам прав­ду.
И стал отец Три­фон мо­лить­ся.
– Ну, вот что, Ко­ля, – лас­ко­во ска­зал он по­сле мо­лит­вы. – Же­на твоя са­ма сей­час уже рас­ка­и­ва­ет­ся. Она те­бя лю­бит, вер­на те­бе.
Она сей­час пла­чет, жа­ле­ет, что за­хо­те­лось ей еще по­жить сво­бод­но, без за­бот. Она то­бой до­ро­жит. Иди до­мой спо­кой­но, про­сти же­ну. При­ми­рись с ней, и жи­ви­те друж­но, – муж­чи­на на­пря­жен­но слу­шал, и ли­цо его про­яс­ня­лось, слов­но безу­мие с него схо­ди­ло. – Ско­ро у вас ро­дит­ся ре­бе­нок. Все это мне свя­ти­тель Ни­ко­лай ска­зал, я не от се­бя го­во­рю.
Муж­чи­на за­дро­жал весь, за­ры­дал и по­ва­лил­ся от­цу Три­фо­ну в но­ги, стал бла­го­да­рить, про­сить про­ще­ния.
– Ведь я же и те­бя мог убить, ес­ли б же­ну ре­шил­ся убить! Я бы те­бя, как сви­де­те­ля бо­ял­ся, я же в безу­мие впа­дал!
– Ну, иди, Ко­ля, спо­кой­но. Иди с ми­ром. Я те­бя про­щаю.
Отец Три­фон по­про­щал­ся с муж­чи­ной и по­шел, сам не свой, в Фе­до­ров­ку. “Как же, – ду­ма­ет, – ба­тюш­ка бла­го­сло­вил ме­ня через лес ид­ти? Та­кая опас­ность ме­ня там ожи­да­ла…” А ко­гда уви­дел­ся с ба­тюш­кой, тот встре­тил его с улыб­кой: “Ну что, жи­вой остал­ся?” – “Да, ба­тюш­ка, остал­ся я жив, а мог бы и по­гиб­нуть”, – обо­млел отец Три­фон, что ба­тюш­ка все зна­ет. “Ну что ты го­во­ришь, отец Три­фон? Я же мо­лил­ся все вре­мя, за­чем ты бо­ял­ся? На­до бы­ло две ду­ши спа­сти, из­ба­вить от та­ко­го бе­сов­ско­го на­ва­жде­ния”. И за­пре­тил отец Се­ва­сти­ан ко­му-ли­бо об этом рас­ска­зы­вать: “По­ка я жив, ни­ко­му ни сло­ва не го­во­ри. А умру – то­гда, как хо­чешь”.
В 1955 го­ду у мо­на­хи­ни Ма­рии, ал­тар­ни­цы, ста­ла бо­леть верх­няя гу­ба, она де­фор­ми­ро­ва­лась рас­ту­щей опу­хо­лью и по­си­не­ла, и мать Ма­рию по­ве­ли к хи­рур­гу. Он ска­зал, что на­до сроч­но опе­ри­ро­вать, и дал на­прав­ле­ние в он­ко­ло­ги­че­ское от­де­ле­ние. Она по­шла к стар­цу брать бла­го­сло­ве­ние на опе­ра­цию, но он ска­зал: “Опу­холь уже боль­шая, гу­бу сре­жут, а в дру­гом ме­сте это мо­жет про­явить­ся. Нет, не на­до де­лать опе­ра­ции. При­кла­ды­вай­ся к иконе Свя­той Тро­и­цы, что в па­ни­хид­ной. Бог даст, так прой­дет”.
Через ме­сяц мать Ма­рию сно­ва мож­но бы­ло ви­деть в церк­ви, та­кую же быст­рую и хло­пот­ли­вую. “Как же вы гу­бу вы­ле­чи­ли?” – спро­сил ее кто-то. “А я и не ле­чи­ла ее, толь­ко к иконе Свя­той Тро­и­цы при­кла­ды­ва­лась, как ба­тюш­ка бла­го­сло­вил, опу­холь ста­ла умень­шать­ся и по­сте­пен­но со­всем про­па­ла. Сла­ва Бо­гу!”
Еще по­доб­ный слу­чай. У ино­ки­ни Па­рас­ке­вы, ко­то­рая по­сто­ян­но чи­та­ла Псал­тирь по умер­шим, по­ни­же шеи, на гру­ди с ле­вой сто­ро­ны по­яви­лось пят­но си­не­го цве­та, ко­то­рое ста­ло рас­ти и баг­ро­веть. В боль­ни­це ей сра­зу ска­за­ли, что на­до немед­лен­но ло­жить­ся на опе­ра­цию и да­ли по­нять, что это рак. За­ли­ва­ясь сле­за­ми, она по­шла в цер­ковь. У цер­ков­ных во­рот ей встре­ти­лась од­на из при­хо­жа­нок и по­со­ве­то­ва­ла не пла­кать, а ид­ти к от­цу Се­ва­сти­а­ну.
Па­рас­ке­ва по­слу­ша­лась и по­шла. Вы­хо­дит от него си­я­ю­щая… Ба­тюш­ка ска­зал: “Рак… рак – ду­рак. Ни­ку­да не хо­ди, прой­дет”. И что же? Пят­но ста­ло умень­шать­ся, блед­неть и бес­след­но ис­чез­ло. И вот про­шло уже трид­цать лет, ино­ки­ня Па­рас­ке­ва при­ня­ла мо­на­ше­ство и до­жи­ла до пре­клон­ных лет.
А иной раз, ко­гда от­ца Се­ва­сти­а­на в упор спро­сят о чем-ни­будь, он ска­жет: “От­ку­да мне знать? Я же не про­рок, я это­го не знаю”. Вот и весь от­вет. Ино­гда да­же на­хму­рит­ся.
В 1956 го­ду я тя­же­ло за­бо­ле­ла серд­цем. Ле­жа­ла до­ма, но на вы­здо­ров­ле­ние де­ло шло мед­лен­но. Вдруг неожи­дан­но у ме­ня под­ня­лась тем­пе­ра­ту­ра. С боль­шим тру­дом, на уко­лах, ме­ня до­вез­ли до боль­ни­цы. Со­сто­я­ние бы­ло крайне тя­же­лое, тем­пе­ра­ту­ра – 40. Ока­за­лось, что у ме­ня брюш­ной тиф. На­деж­ды, что мое серд­це спра­вит­ся с этой бо­лез­нью, по­чти не бы­ло. По­ло­же­ние бы­ло ка­та­стро­фи­че­ское. Со­зна­ние бы­ло за­тем­не­но, ни­че­го со­об­щить о се­бе не мог­ла. Но отец Се­ва­сти­ан сам узнал, что со мной бе­да, и при­слал ко мне от­ца Алек­сандра и мать Ана­ста­сию. Я ле­жа­ла од­на в изо­ли­ро­ван­ной па­ла­те. Ко­гда уви­де­ла их обо­их воз­ле се­бя, со­зна­ние мое про­яс­ни­лось. Я по­про­си­ла сест­ру, чтобы ни­кто не вхо­дил ко мне в па­ла­ту. Отец Алек­сандр ис­по­ве­дал ме­ня и при­ча­стил. По­сле при­ча­стия я са­ма про­чла при­слан­ное с ни­ми пись­мо от от­ца Се­ва­сти­а­на. Оно бы­ло ко­рот­ким, но да­ло мне си­лу и на­деж­ду: “Хри­стос по­сре­ди нас! Мно­го­ува­жа­е­мая и до­ро­гая Та­тья­на Вла­ди­ми­ров­на! Ва­ша тя­же­лая бо­лезнь не к смер­ти, а к сла­ве Бо­жи­ей. Вам еще пред­сто­ит мно­го по­тру­дить­ся. Мы сей­час по­за­бо­тим­ся о Вас…” По­сле при­ча­стия отец Алек­сандр и мать Ана­ста­сия еще дол­го си­де­ли у ме­ня в па­ла­те. Мо­ли­лись, чи­та­ли Еван­ге­лие. Я все яс­но по­ни­ма­ла. К но­чи тем­пе­ра­ту­ра сни­зи­лась и на сле­ду­ю­щий день ста­ла по­чти нор­маль­ной.
В сен­тяб­ре 1958 го­да об­сто­я­тель­ства сло­жи­лись так, что мне на­до бы­ло сроч­но ехать в от­пуск в Моск­ву. С би­ле­та­ми в этот пе­ри­од бы­ло труд­но. Мне при­шлось ехать на стан­цию, за­пи­сы­вать­ся в оче­редь и си­деть там всю ночь, так как через каж­дые два ча­са де­ла­ли пе­ре­клич­ку за­пи­сав­ших­ся. Это бы­ла му­чи­тель­ная бес­сон­ная ночь на ули­це. К утру я по­лу­чи­ла хо­ро­ший би­лет в ку­пей­ный ва­гон. На сле­ду­ю­щий день я по­еха­ла к от­цу Се­ва­сти­а­ну. Он встре­тил ме­ня, улы­ба­ясь: “До­ста­ли би­лет? Хо­ро­шо, хо­ро­шо. От­слу­жим мо­ле­бен о пу­те­ше­ству­ю­щих. А на ка­кой день би­лет?” – “На сре­ду, ба­тюш­ка”. Он под­нял гла­за и стал смот­реть вверх. Вдруг он на­су­пил­ся, пе­ре­вел гла­за на ме­ня и ска­зал стро­го: “Нече­го то­ро­пить­ся. Ра­но еще ехать в сре­ду”. – “Как ра­но, ба­тюш­ка? Как ра­но? У ме­ня же от­пуск на­чи­на­ет­ся, мне на­до успеть вер­нуть­ся, мне би­лет с та­кой му­кой до­стал­ся!” Ба­тюш­ка со­всем на­хму­рил­ся: “На­до про­дать этот би­лет. Сра­зу по­сле служ­бы по­ез­жай­те на стан­цию и сдай­те би­лет”. – “Да не мо­гу я это­го сде­лать, ба­тюш­ка, нель­зя мне от­кла­ды­вать”. – “Я ве­лю сдать би­лет! Се­го­дня же сдать би­лет, слы­ши­те?” – и ба­тюш­ка в серд­цах топ­нул на ме­ня но­гой. Я опом­ни­лась: “Про­сти­те, ба­тюш­ка, про­сти­те, бла­го­сло­ви­те, сей­час по­еду и сдам”. – “Да, сей­час по­ез­жай­те и от­ту­да вер­ни­тесь ко мне, еще за­ста­не­те служ­бу”, – ска­зал ба­тюш­ка, бла­го­слов­ляя ме­ня. Ни­ко­гда еще ба­тюш­ка не был та­ким тре­бо­ва­тель­ным со мной.
Сдав би­лет, я вер­ну­лась в цер­ковь. На­стро­е­ние у ме­ня бы­ло спо­кой­ное, бы­ло ра­дост­но, что по­слу­ша­лась ба­тюш­ку. Что же он те­перь ска­жет?
Отец Се­ва­сти­ан вы­шел ко мне ве­се­лый, до­воль­ный: “Сда­ли? Вот и хо­ро­шо. Ко­гда же те­перь ду­ма­е­те уез­жать?” – “Как уез­жать? Я же сда­ла би­лет”. – “Ну что ж, зав­тра по­ез­жай­те и возь­ми­те но­вый. Мо­же­те сей­час, по до­ро­ге до­мой, зай­ти на стан­цию и за­пи­сать­ся в оче­редь. Ночь сто­ять не при­дет­ся, до­мой по­ез­жай­те спать. А утром при­де­те и возь­ме­те би­лет”. Я толь­ко и мог­ла ска­зать: “Хо­ро­шо”. Я еха­ла на стан­цию и ду­ма­ла: “Ба­тюш­ка все­гда так жа­лел ме­ня, по­че­му же сей­час так го­ня­ет?”
На стан­ции уже сто­ял муж­чи­на со спис­ком, за­пись толь­ко на­ча­лась, и я ока­за­лась седь­мая. Я рас­ска­за­ла муж­чине, что уже про­му­чи­лась од­ну ночь, он ска­зал: “Я ни­ку­да не уй­ду, по­ез­жай­те до­мой, я бу­ду от­ме­чать вас на пе­ре­клич­ках. Зав­тра при­ез­жай­те к вось­ми ча­сам утра”. И он по­ме­тил мою фа­ми­лию. На­ут­ро я при­е­ха­ла, ста­ла в оче­редь и взя­ла би­лет.
Пе­ред отъ­ез­дом от­слу­жи­ли мо­ле­бен, отец Се­ва­сти­ан дал мне боль­шую просфо­ру, бла­го­сло­вил, и я уеха­ла.
Ко­гда наш по­езд при­бли­жал­ся к Вол­ге и оста­но­вил­ся на стан­ции Ча­па­евск, я уви­де­ла, что все пас­са­жи­ры вы­ска­ки­ва­ют из сво­их ку­пе и при­ни­ка­ют к ок­нам в ко­ри­до­ре. Я то­же вы­шла. “Что та­кое?” – спра­ши­ваю. Один из пас­са­жи­ров про­пу­стил ме­ня к ок­ну. На со­сед­них пу­тях я уви­де­ла пас­са­жир­ские ва­го­ны, гро­моз­див­ши­е­ся один на дру­гом. Они за­би­ли и сле­ду­ю­щую ли­нию пу­тей. Неко­то­рые ва­го­ны сто­я­ли вер­ти­каль­но в ка­кой-то свал­ке. Всех объ­ял страх. Бро­си­лись с во­про­са­ми к про­вод­ни­це. Она объ­яс­ни­ла: “Ско­рый по­езд, как наш, тот, что в сре­ду из Ка­ра­ган­ды вы­шел, вре­зал­ся на пол­ном хо­ду в хвост то­вар­но­го со­ста­ва, – ну, вот, ва­го­ны по­лез­ли один на дру­гой. Тут та­кой был ужас! Из Куй­бы­ше­ва са­ни­тар­ные ва­го­ны при­го­ня­ли. А эти ва­го­ны еще не ско­ро рас­та­щат, де­ла с ни­ми мно­го. То­вар­ные ва­го­ны через Ча­па­евск не идут, их в об­ход пус­ка­ют”.
Я ушла в ку­пе, лег­ла на пол­ку ли­цом к стене и за­пла­ка­ла: “Ба­тюш­ка, ба­тюш­ка! До­ро­гой ба­тюш­ка!”»[36].
«Отец Се­ва­сти­ан не бла­го­слов­лял ез­дить по мо­на­сты­рям. “Здесь, – го­во­рил он, – и Лав­ра, и По­ча­ев, и Оп­ти­на. В церк­ви служ­бы идут – все здесь есть”. Ес­ли кто-то со­би­рал­ся ку­да пе­ре­ез­жать, он го­во­рил: “Ни­ку­да не ез­ди­те, вез­де бу­дут бед­ствия, вез­де – нестро­е­ния, а Ка­ра­ган­ду толь­ко кра­еш­ком за­денет”»[37].
«Так в по­дви­ге люб­ви и са­мо­от­вер­жен­но­го слу­же­ния Бо­гу и ближ­ним шли го­ды. Со вре­ме­нем отец Се­ва­сти­ан стал за­мет­но сла­беть. На­рас­та­ли сла­бость, одыш­ка, боль во всем те­ле, пол­ное от­сут­ствие ап­пе­ти­та. Ле­ча­щие вра­чи про­во­ди­ли ком­плекс­ное ле­че­ние, но со­сто­я­ние от­ца Се­ва­сти­а­на не улуч­ша­лось, толь­ко вре­мен­но об­лег­ча­лись его стра­да­ния. Но так же еже­днев­но в бо­го­слу­жеб­ное вре­мя отец Се­ва­сти­ан бы­вал в хра­ме. Он го­во­рил: “Ка­кой же я свя­щен­но­слу­жи­тель, ес­ли Бо­же­ствен­ную ли­тур­гию или все­нощ­ную про­бу­ду до­ма?”
Он еже­днев­но слу­жил па­ни­хи­ды, но ли­тур­гию со­вер­шал уже толь­ко по празд­ни­кам. В хра­ме за па­ни­хид­ной ему от­де­ли­ли пе­ре­го­род­кой ма­лень­кую ком­нат­ку, ко­то­рую на­зва­ли “ка­ют­кой”. У зад­ней сте­ны за за­на­вес­кой сто­я­ла кро­вать, где он мог от­дох­нуть во вре­мя служ­бы, ко­гда его бес­по­ко­и­ла боль или силь­ная сла­бость. У ок­на сто­ял неболь­шой стол, пе­ред ним крес­ло, над ко­то­рым ви­се­ла боль­шая ико­на Пре­свя­той Тро­и­цы… Иной раз отец Се­ва­сти­ан да­вал воз­глас, и ло­жил­ся на кой­ку, и под но­ги ему под­кла­ды­ва­ли ва­лик, чтобы но­ги бы­ли немно­го по­вы­ше. Он в по­лу­ман­тии был, в епи­тра­хи­ли и по­ру­чах. И ек­ти­нию ино­гда ле­жа го­во­рил. На Еван­ге­лие все­гда вста­вал, на­де­вал фе­лонь, и Еван­ге­лие все­гда чи­тал в фе­ло­ни.
Ис­по­вед­ни­ков ба­тюш­ка при­ни­мал, си­дя в крес­ле. Он стал мень­ше го­во­рить с при­хо­дя­щи­ми и всех при­ни­мать уже не мог. Не от­ка­зы­вал толь­ко при­ез­жим из дру­гих го­ро­дов, но по­том и с ни­ми бе­се­ды стал со­кра­щать»[38].
Отец Се­ва­сти­ан все ча­ще стал на­по­ми­нать «цер­ков­но­му со­ве­ту и пись­мен­но вла­ды­ке о сво­ем же­ла­нии уй­ти за штат (в за­твор), со сло­ва­ми: “Хва­тит по­кры­вать кры­ши дру­гим, то­гда как своя рас­кры­та”. Но от­вет был все­гда один: “Слу­жить до смер­ти”.
Чув­ствуя близ­кую кон­чи­ну, ча­стень­ко на­по­ми­нал, чтобы на свя­щен­ни­че­ские и ру­ко­во­дя­щие долж­но­сти ста­ви­ли хо­тя и сла­бых, немощ­ных, но сво­их. То­гда все бу­дет без из­ме­не­ний, как при нем бы­ло»[39].
«С ян­ва­ря 1966 го­да здо­ро­вье его силь­но ухуд­ши­лось, обост­ри­лись хро­ни­че­ские за­боле­ва­ния.
Очень угне­та­ло от­ца Се­ва­сти­а­на, что ему ста­ло труд­но слу­жить ли­тур­гию: он ча­сто каш­лял во вре­мя слу­же­ния, за­ды­хал­ся. Вра­чи пред­ло­жи­ли ему утром пе­ред служ­бой де­лать уко­лы. Отец Се­ва­сти­ан об­ра­до­вал­ся и со­гла­сил­ся. По­сле уко­ла и крат­ковре­мен­но­го от­ды­ха он мог, хо­тя и с тру­дом, ид­ти в храм и слу­жить. Но бо­лезнь про­грес­си­ро­ва­ла, и вско­ре он уже не мог дой­ти до церк­ви да­же по­сле уко­ла. Ви­дя его стра­да­ния, вра­чи пред­ло­жи­ли, чтобы по­слуш­ни­ки но­си­ли его в цер­ковь в крес­ле. Сна­ча­ла он не со­гла­шал­ся, но ко­гда по­сле дол­гих уго­во­ров его ле­ча­щий врач… за­пла­ка­ла от непо­слу­ша­ния сво­е­го па­ци­ен­та, он по­ло­жил ей на го­ло­ву свою ру­ку и ска­зал: “Не плачь, пусть но­сят”.
Маль­чи­ки-по­слуш­ни­ки… быст­ро со­ору­ди­ли лег­кое крес­ло из алю­ми­ни­е­вых тру­бок, ке­лей­ни­ца уку­та­ла от­ца Се­ва­сти­а­на теп­лым шар­фом, уса­ди­ли его в крес­ло и по­нес­ли в цер­ковь. Пер­вое вре­мя он очень сму­щал­ся, но по­том при­вык… Ба­тюш­ки­ны вра­чи удив­ля­лись то­му, ка­кой это был ис­пол­ни­тель­ный, тер­пе­ли­вый и лас­ко­вый па­ци­ент. Ко­гда ему пред­ла­га­ли ле­че­ние, он без­ро­пот­но вы­пол­нял пред­ла­га­е­мое ему на­зна­че­ние, но пред­ва­ри­тель­но рас­спра­ши­вал, ка­кое ле­кар­ство ему на­зна­ча­ют, ка­ко­во его дей­ствие и про­дол­жи­тель­ность кур­са ле­че­ния.
Отец Се­ва­сти­ан ува­жал ме­ди­ков и це­нил их труд… Ко­гда к нему при­хо­ди­ли за бла­го­сло­ве­ни­ем на уче­бу, он ча­ще все­го бла­го­слов­лял в ме­дучи­ли­ще, из­ред­ка – в ин­сти­тут, а ра­бо­тать – са­ни­тар­кой в боль­ни­цу. “Ле­чить­ся не грех, – го­во­рил он, – кто в боль­ни­це ра­бо­та­ет, это спа­си­тель­но, это доб­рое де­ло – за людь­ми хо­дить”. Опе­ра­тив­ное ле­че­ние он ре­ко­мен­до­вал по су­гу­бой необ­хо­ди­мо­сти, ко­гда знал, что кон­сер­ва­тив­ное ле­че­ние не по­мо­жет. Опе­ри­ро­вав­ши­е­ся по его бла­го­сло­ве­нию в ре­зуль­та­те пол­но­стью вы­здо­рав­ли­ва­ли. Сам отец Се­ва­сти­ан был хо­ро­шим ди­а­гно­стом. По­сы­лая сво­е­го ле­ча­ще­го вра­ча по­смот­реть боль­но­го, он го­во­рил: “Оль­га Фе­до­ров­на, осмот­ри­те, по­жа­луй­ста, боль­но­го. Я ду­маю, что у него та­кое-то за­боле­ва­ние”. Ди­а­гноз, на­зван­ный им, под­твер­ждал­ся.
Шли дни, и с каж­дым из них со­сто­я­ние от­ца Се­ва­сти­а­на ухуд­ша­лось. Он ча­сто на­по­ми­нал о смер­ти, о пе­ре­хо­де в веч­ность. Ко­гда к нему об­ра­ща­лись с во­про­сом: “Как же мы бу­дем жить без вас?” Он стро­го от­ве­чал: “А кто я? Что? Бог был, есть и бу­дет! Кто име­ет ве­ру в Бо­га, тот, хо­тя за ты­ся­чи ки­ло­мет­ров от ме­ня бу­дет жить, и спа­сет­ся. А кто, пусть да­же и тя­га­ет­ся за по­дол мо­ей ря­сы, а стра­ха Бо­жия не име­ет, не по­лу­чит спа­се­ния. Зна­ю­щие ме­ня и ви­дев­шие ме­ня по­сле мо­ей кон­чи­ны бу­дут це­нить мень­ше, чем не знав­шие и не ви­дев­шие. Близ­ко да склиз­ко, да­ле­ко да глу­бо­ко”»[40].
«В вос­кре­се­нье ше­стой сед­ми­цы по­ста отец Се­ва­сти­ан не слу­жил, си­дел в ал­та­ре в крес­ле. По­сле при­ча­стия ве­лел спеть “По­ка­я­ния от­вер­зи ми две­ри, Жиз­но­да­вче…” С это­го дня си­лы ста­ли за­мет­но по­ки­дать его.
31 мар­та в три ча­са но­чи отец Се­ва­сти­ан раз­бу­дил ке­лей­ни­цу и ска­зал: “Мне так пло­хо, как ни­ко­гда не бы­ло. Вер­но, ду­ша бу­дет вы­хо­дить из те­ла”. Всю ночь под­дер­жи­ва­ли ды­ха­ние кис­ло­ро­дом. Ба­тюш­ка стал ды­шать спо­кой­но»[41].
Ве­че­ром, в Ла­за­ре­ву суб­бо­ту 2 ап­ре­ля отец Се­ва­сти­ан си­дел за сто­лом у ок­на, смот­рел, как лю­ди с вер­ба­ми шли в цер­ковь. «На­род со­би­ра­ет­ся ко все­нощ­ной, – ска­зал он, – а мне на­до со­би­рать­ся к от­цам и пра­от­цам, к де­дам и пра­де­дам»[42].
Суб­бо­та Страст­ной сед­ми­цы 9 ап­ре­ля. «Во вре­мя ли­тур­гии отец Се­ва­сти­ан ле­жал в сво­ей ком­на­те. По­сле окон­ча­ния ли­тур­гии на­дел ман­тию, кло­бук и вы­шел про­щать­ся с на­ро­дом. По­здра­вил всех с на­сту­па­ю­щим празд­ни­ком и ска­зал: “Ухо­жу от вас. Ухо­жу из зем­ной жиз­ни. При­шло мое вре­мя рас­стать­ся с ва­ми. Я обе­щал про­стить­ся, и вот ис­пол­няю свое обе­ща­ние. Про­шу вас всех об од­ном: жи­ви­те в ми­ре. Мир и лю­бовь – это са­мое глав­ное. Ес­ли бу­де­те иметь это меж­ду со­бою, то все­гда бу­де­те иметь в ду­ше ра­дость. Мы сей­час ожи­да­ем на­ступ­ле­ния Свет­лой за­ут­ре­ни, на­ступ­ле­ния празд­ни­ка Пас­хи – спа­се­ния ду­ши для веч­ной ра­до­сти. А как мож­но до­стичь ее? Толь­ко ми­ром, лю­бо­вью, ис­крен­ней, сер­деч­ной мо­лит­вой. Ни­чем не спа­сешь­ся, что сна­ру­жи те­бя, а толь­ко тем, че­го до­стиг­нешь внут­ри ду­ши сво­ей и в серд­це – мир­ную ти­ши­ну и лю­бовь. Чтобы взгляд ваш ни­ко­гда ни на ко­го не был ко­сым. Пря­мо смот­ри­те, с го­тов­но­стью на вся­кий доб­рый от­вет, на доб­рый по­сту­пок. По­след­ней прось­бой сво­ей про­шу вас об этом. И еще про­шу – про­сти­те ме­ня”…
В Пас­халь­ную ночь 10 ап­ре­ля отец Се­ва­сти­ан хо­тел, чтобы его нес­ли в цер­ковь, но не смог под­нять­ся. Все, окру­жав­шие его, при­шли в смя­те­ние. Шла за­ут­ре­ня. Врач Та­тья­на Вла­ди­ми­ров­на, оста­вив служ­бу, при­бе­жа­ла к от­цу Се­ва­сти­а­ну. Он по­смот­рел на нее и ска­зал: “За­чем вы ушли из церк­ви? Я еще не уми­раю. Еще успею и здесь с по­кой­ни­ка­ми по­хри­сто­со­вать­ся. Иди­те спо­кой­но на служ­бу”.
Ко­гда на­ча­лась ли­тур­гия, к от­цу Се­ва­сти­а­ну вы­зва­ли вра­ча Оль­гу Фе­до­ров­ну, и по­сле бо­ле­уто­ля­ю­ще­го уко­ла со­сто­я­ние его ста­ло спо­кой­ным, да­же ра­дост­ным. “Я в цер­ковь хо­чу. Я ведь рань­ше сам хо­ро­шо пел. Всю Пас­халь­ную неде­лю у се­бя в ке­лье “Пас­ху” пел. А те­перь на­до про­сить, чтобы мне пе­ли. Но мне не хо­чет­ся здесь, хо­чет­ся в церк­ви. Мне очень хо­чет­ся на­деть ман­тию, кло­бук и по­си­деть так, хо­тя бы обед­ню”. Ке­лей­ни­ца ста­ла его оде­вать, а он про­дол­жал го­во­рить: “Вот я всех вас про­шу, чтобы вы уте­ша­ли друг дру­га, жи­ли в люб­ви и ми­ре, го­ло­са бы ни­ко­гда друг на дру­га не по­вы­си­ли. Боль­ше ни­че­го от вас не тре­бую. Это са­мое глав­ное для спа­се­ния. Здесь все вре­мен­ное, непо­сто­ян­ное – че­го о нем бес­по­ко­ить­ся, че­го-то для се­бя до­би­вать­ся. Все быст­ро прой­дет. На­до ду­мать о веч­ном”. От­ца Се­ва­сти­а­на оде­ли, и маль­чи­ки по­нес­ли его в цер­ковь»[43].
Во втор­ник Пас­хи утром, 12 ап­ре­ля, отец Се­ва­сти­ан «чув­ство­вал се­бя луч­ше. “Ве­ра, – ска­зал он ке­лей­ни­це, – оде­вай­те мне са­по­ги, я дол­жен вый­ти к лю­дям по­хри­сто­со­вать­ся, чтобы они не пе­ча­ли­лись. Я обе­щал. Ска­жу всем глав­ное”…
От­ца Се­ва­сти­а­на по­нес­ли в цер­ковь. Он был в ман­тии и кло­бу­ке. По­си­дел немно­го у пре­сто­ла, по­том под­нял­ся и вы­шел через Цар­ские вра­та на ам­вон и сно­ва стал про­щать­ся с на­ро­дом: “Про­щай­те, до­ро­гие мои, ухо­жу я уже. Про­сти­те ме­ня, ес­ли чем огор­чил ко­го из вас. Ра­ди Хри­ста про­сти­те. Я вас всех за все про­щаю. Жаль, жаль мне вас. Про­шу вас об од­ном, об од­ном умо­ляю, од­но­го тре­бую: лю­би­те друг дру­га. Чтобы во всем был мир меж­ду ва­ми. Мир и лю­бовь. Ес­ли по­слу­ша­е­те ме­ня, а я так вас про­шу об этом, бу­де­те мо­и­ми ча­да­ми. Я – недо­стой­ный и греш­ный, но мно­го люб­ви и ми­ло­сти у Гос­по­да. На Него упо­ваю. И ес­ли удо­сто­ит ме­ня Гос­подь свет­лой Сво­ей оби­те­ли, бу­ду мо­лить­ся о вас неустан­но и ска­жу: “Гос­по­ди, Гос­по­ди! Я ведь не один, со мною ча­да мои. Не мо­гу я вой­ти без них, не мо­гу один на­хо­дить­ся в свет­лой Тво­ей оби­те­ли. Они мне по­ру­че­ны То­бою… я без них не мо­гу”. Он хо­тел по­кло­нить­ся, но не смог, толь­ко на­кло­нил го­ло­ву. Маль­чи­ки под­хва­ти­ли его под ру­ки и по­ве­ли в ал­тарь…
Из церк­ви при­шли к нему мо­на­хи­ни. Ко­гда во­шла мать Фев­ро­ния, отец Се­ва­сти­ан по­смот­рел на нее дол­гим, неот­рыв­ным взгля­дом, бла­го­сло­вил два ра­за и ска­зал: “Спа­си те­бя Гос­по­ди за все, за все твое доб­ро и пре­дан­ность. С со­бою все бе­ру. Спа­си те­бя Гос­по­ди”. Ко­гда она вы­хо­ди­ла, несколь­ко раз пе­ре­кре­стил ее вслед»[44].

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан на­ка­нуне по­стри­га в схи­му

Ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан на­ка­нуне по­стри­га в схи­му

«“При­бли­жа­ет­ся день мо­ей кон­чи­ны, – стал го­во­рить отец Се­ва­сти­ан окру­жа­ю­щим, – я очень рад, что Гос­подь спо­доб­ля­ет ме­ня при­нять схи­му, я дол­го ожи­дал это­го дня. Жаль остав­лять всех вас, но на то – во­ля Бо­жия… Не пе­чаль­тесь. Я остав­ляю вас на по­пе­че­нии Ца­ри­цы Небес­ной. Она Са­ма упра­вит ва­ми. А вы ста­рай­тесь жить в ми­ре друг с дру­гом, по­мо­гать друг дру­гу во всем, что в ва­ших си­лах. Я не за­бу­ду вас, бу­ду мо­лить­ся о вас, ес­ли об­ре­ту дерз­но­ве­ние пред Гос­по­дом. И вы мо­ли­тесь. Не остав­ляй­те церк­ви, осо­бен­но ста­рай­тесь быть в вос­кре­се­нье и в празд­ни­ки. Со­блю­дая это, спа­се­тесь по ми­ло­сти Бо­жи­ей и по хо­да­тай­ству Ца­ри­цы Небес­ной”.
Позд­но ве­че­ром, ко­гда врач Та­тья­на Вла­ди­ми­ров­на де­ла­ла от­цу Се­ва­сти­а­ну внут­ри­вен­ное вли­ва­ние, он ска­зал: “Вот, врач мой до­ро­гой, ста­рый мой врач. Труд­но мне и сло­во вы­мол­вить, а ска­зать вам хо­чу. Вот язык не во­ро­ча­ет­ся, су­хо все во рту, все бо­лит. Игол­кой точ­ки не най­ти, где не бо­ле­ло бы. Но­ги уже не дер­жат ме­ня, во всем те­ле та­кая сла­бость, да­же ве­ки труд­но под­нять. А го­ло­ва яс­ная, чи­стая, мысль те­чет чет­ко, глу­бо­ко и спо­кой­но. Чтобы со­зна­ние за­тем­ня­лось или из­ме­ня­лось – нет. Ле­жу и ду­маю: зна­чит, мысль от те­ла не за­ви­сит. И мозг – те­ло. В мо­ем те­ле уже не бы­ло бы сил для мыс­ли. Мыс­ли из ду­ши идут. Те­перь это по­нят­но ста­ло. Вот, сла­ва Гос­по­ду, на­си­лу ска­зал вам это”.
В суб­бо­ту утром, 16 ап­ре­ля, при­е­хал епи­скоп Во­ло­ко­лам­ский Пи­ти­рим (Неча­ев). По­сле обе­да со­сто­я­ние от­ца Се­ва­сти­а­на рез­ко ухуд­ши­лось, и он про­сил сроч­но при­гла­сить к нему вла­ды­ку Пи­ти­ри­ма. Ко­гда тот при­шел, отец Се­ва­сти­ан про­сил его сей­час же при­сту­пить к по­стри­же­нию в схи­му…
По­сле по­стри­га отец Се­ва­сти­ан го­во­рил очень ма­ло. Уди­ви­тель­но пре­об­ра­зи­лось его ли­цо и весь его вид. Он был пре­ис­пол­нен та­кой бла­го­да­ти, что при взгля­де на него тре­пе­та­ла ду­ша и ост­ро ощу­ща­лась соб­ствен­ная гре­хов­ность. Это был ве­ли­че­ствен­ный ста­рец, уже не здеш­не­го ми­ра жи­тель.
Но­чью по­зва­ли вра­ча Та­тья­ну Вла­ди­ми­ров­ну.
– Ста­рый мой врач, – ска­зал отец Се­ва­сти­ан, – по­мо­ги­те мне, мне очень тя­же­ло, очень боль­но.
– Где боль­но, ба­тюш­ка?
Он по­ка­зал за­бин­то­ван­ные по­сле внут­ри­вен­ных вли­ва­ний ки­сти рук. Ве­ны бы­ло уже труд­но на­хо­дить, ле­кар­ство по­па­да­ло под ко­жу, при­чи­няя ему до­пол­ни­тель­ную боль.
– Сей­час, ба­тюш­ка, бо­ле­уто­ля­ю­щий укол по­став­лю, боль прой­дет.
– Это не глав­ная боль. Глав­ное – том­ле­ние ду­ха. Ду­ма­е­те, смерть – это шут­ка? Гре­хов у ме­ня мно­го, а доб­рых дел ма­ло.
– Ба­тюш­ка, ва­ши гре­хи в мик­ро­скоп не раз­гля­деть, а доб­рых дел – це­лое мо­ре.
– Да что я де­лал? Я хо­тел жить стро­гой и скром­ной жиз­нью, а все же ка­ки­ми ни есть, а ра­до­стя­ми и уте­ха­ми услаж­дал­ся. И мно­го я на кра­со­ту лю­бо­вал­ся, осо­бен­но на кра­со­ту при­ро­ды.
– Ба­тюш­ка, раз­ве это не бла­го­дать Бо­жия – кра­со­та?
– Бла­го­дать Бо­жия – это ра­дость от Бо­га. А за­слуг, мо­их-то за­слуг нет! По­дви­га-то нет! Жи­вет че­ло­век, а для че­го? От Бо­га – все. А Бо­гу – что? Это всех ка­са­ет­ся, для всех пе­ре­ход неиз­бе­жен. Все здесь вре­мен­ное, ми­мо­лет­ное. Для че­го че­ло­век про­хо­дит свой жиз­нен­ный путь? Для люб­ви, для добра. И стра­дать он по­это­му дол­жен, и тер­пе­ли­во стра­да­ния пе­ре­но­сить, и пе­рей­ти в веч­ную жизнь для ра­до­сти веч­ной стре­мить­ся. А я вот жил, доб­ро, го­во­ришь, де­лал, а по­том и со­гре­шил. Оши­ба­ет­ся че­ло­век же­сто­ко и те­ря­ет все, что при­об­рел. Я вот стра­дал мно­го, крест свой нес нелег­кий, мо­на­ше­ский. Мо­на­ше­ская жизнь труд­ная, но она и са­мая лег­кая. А я вот роп­тал иной раз. А от это­го ро­по­та все про­па­да­ет, все за­слу­ги. И вот – том­ле­ние ду­ха вме­сто ра­до­сти.
– Ба­тюш­ка, как мне жить?
Отец Се­ва­сти­ан по­мол­чал и ска­зал:
– Жи­ви, как жи­вешь. Все греш­ные. Толь­ко не сде­лай ка­ко­го-ни­будь боль­шо­го гре­ха… Ну, вот и по­го­во­ри­ли с то­бой. Мне се­го­дня го­во­рить и ды­шать по­лег­че. Хри­стос с то­бою.

6/19 ап­ре­ля – пре­став­ле­ние

В по­не­дель­ник ве­че­ром, на па­рас­тас Ра­до­ни­цы, от­ца Се­ва­сти­а­на при­нес­ли в цер­ковь. Он ле­жал в сво­ей “ка­ют­ке”, ни­че­го ни­ко­му не го­во­рил, ни на ко­го не смот­рел. Ча­сто кре­стил­ся, слу­шал пе­ние, служ­бу… Ко­гда про­пе­ли “Веч­ная па­мять”, ве­лел нести его до­мой…
В эти по­след­ние дни жиз­ни от­ца Се­ва­сти­а­на мно­гие из его ду­хов­ных де­тей, не же­лая по­ки­дать стар­ца, но­че­ва­ли при церк­ви. 18 ап­ре­ля по­сле ве­чер­них мо­литв отец Се­ва­сти­ан по­про­сил про­честь Пас­халь­ные ча­сы, по­сле че­го все разо­шлись по сво­им ме­стам… В 4 ча­са утра он по­зво­нил из сво­ей ке­льи. Врач Оль­га Фе­до­ров­на немед­лен­но вста­ла и за­шла в ке­лью. Вид у от­ца Се­ва­сти­а­на был стра­даль­че­ский. Оль­га Фе­до­ров­на спро­си­ла: “Ба­тюш­ка, до­ро­гой, вам пло­хо?” Он утвер­ди­тель­но кив­нул го­ло­вой и ска­зал: “Да, пло­хо”. Оль­га Фе­до­ров­на пред­ло­жи­ла сде­лать укол. Он со­гла­сил­ся: “Да, по­жа­луй­ста, сде­лай­те”. Его го­ло­ва и ки­сти рук бы­ли го­ря­чи­ми. Она на­мо­чи­ла мар­лю, по­ло­жи­ла ему на лоб. По­сле уко­ла он успо­ко­ил­ся, боль утих­ла. Оль­га Фе­до­ров­на ста­ла про­мы­вать шпри­цы… Отец Се­ва­сти­ан рыв­ком по­пы­тал­ся сесть в по­сте­ли, глу­бо­ко вздох­нул и ши­ро­ко от­крыл гла­за. Взор его устре­мил­ся вдаль, буд­то он ко­го-то уви­дел и был удив­лен. Это бы­ло од­но мгно­ве­ние. За­тем ли­цо его смер­тель­но по­блед­не­ло, он слег­ка вы­тя­нул­ся, сде­лал по­след­ний вздох и скон­чал­ся»[45].

Схи­ар­хи­манд­рит Се­ва­сти­ан умер на Ра­до­ни­цу 19 ап­ре­ля 1966 го­да в 4 ча­са 45 ми­нут.
«От­ца Се­ва­сти­а­на хо­ро­ни­ли на тре­тий день на Ми­хай­лов­ском клад­би­ще. На ка­та­фал­ке гроб вез­ли толь­ко неболь­шой от­ре­зок пу­ти до шос­се. Свер­нув на шос­се, гроб по­нес­ли до клад­би­ща на вы­тя­ну­тых вверх ру­ках. Он плыл над огром­ной тол­пой на­ро­да и был ото­всю­ду ви­ден. Все дви­же­ние на шос­се бы­ло оста­нов­ле­но, на­род шел сплош­ной сте­ной по шос­се и по тро­туа­рам. Ок­на до­мов бы­ли рас­кры­ты – из них гля­де­ли лю­ди. Мно­гие сто­я­ли у во­рот сво­их до­ми­ков и на ска­мей­ках. Хор де­ву­шек с пе­ни­ем “Хри­стос вос­кре­се” шел за гро­бом. “Хри­стос вос­кре­се” – пе­ла вся мно­го­ты­сяч­ная тол­па. Ко­гда про­цес­сия про­хо­ди­ла ми­мо це­мент­но­го за­во­да, весь за­бор был за­пол­нен си­дя­щи­ми на нем ра­бо­чи­ми, и вся сме­на в за­пач­кан­ных мок­рым рас­тво­ром спе­цов­ках вы­сы­па­ла на за­вод­ской двор. Сквозь тол­пу ко гро­бу про­би­ра­лись лю­ди, чтобы кос­нуть­ся его ру­кой. Мно­гие ушли впе­ред и ожи­да­ли гроб на клад­би­ще.
Мо­ги­ла для от­ца Се­ва­сти­а­на бы­ла вы­ры­та на краю клад­би­ща, за ней про­сти­ра­лась необъ­ят­ная ка­зах­стан­ская степь. Гроб по­ста­ви­ли у мо­ги­лы, и вла­ды­ка Пи­ти­рим от­слу­жил па­ни­хи­ду. Отец Се­ва­сти­ан же­лал быть по­гре­бен­ным в ка­ми­лав­ке, и вла­ды­ка снял с го­ло­вы его мит­ру и на­дел ка­ми­лав­ку. Гроб опу­сти­ли в мо­ги­лу, на­сы­па­ли мо­гиль­ный холм и по­ста­ви­ли крест»[46].
Мо­щи пре­по­доб­но­ис­по­вед­ни­ка Се­ва­сти­а­на бы­ли об­ре­те­ны 22 ок­тяб­ря 1997 го­да; ныне они на­хо­дят­ся в Свя­то-Вве­ден­ском со­бо­ре го­ро­да Ка­ра­ган­ды.


Игу­мен Да­мас­кин (Ор­лов­ский)

«Жи­тия но­во­му­че­ни­ков и ис­по­вед­ни­ков Рос­сий­ских ХХ ве­ка. Ап­рель». Тверь. 2006. С. 78-122


При­ме­ча­ния

[a] Пре­по­доб­ный Ам­вро­сий Оп­тин­ский (в ми­ру Алек­сандр Ми­хай­ло­вич Грен­ков), иерос­хи­мо­нах; па­мять празд­ну­ет­ся 27 июня/10 июля и 10/23 ок­тяб­ря.
[b] Пре­по­доб­ный Иосиф Оп­тин­ский (Иоанн Ли­тов­кин), иерос­хи­мо­нах; па­мять празд­ну­ет­ся 9/22 мая.
[c] Пре­по­доб­ный Нек­та­рий Оп­тин­ский (Ни­ко­лай Ти­хо­нов), иерос­хи­мо­нах; па­мять празд­ну­ет­ся 29 ап­ре­ля/12 мая.
[d] Хи­бар­ка – так на­зы­ва­ли в Оп­ти­ной до­ма-ке­льи стар­цев.
[e] Ныне го­род Ми­чу­ринск.
[f] Свя­щен­но­ис­по­вед­ник Ни­ко­лай (в ми­ру Фе­о­до­сий Ни­ки­фо­ро­вич Мо­гилев­ский); па­мять празд­ну­ет­ся 12/25 ок­тяб­ря.

[1] Ка­ра­ган­дин­ский ста­рец пре­по­доб­ный Се­ва­сти­ан. М., 1998. Со­ста­ви­тель Ве­ра Ко­роле­ва. С. 15.
[2] УФСБ Рос­сии по Там­бов­ской обл. Д. Р-12791. Т. 3, л. 531.
[3] Там же. Т. 2, л. 78.
[4] Ка­ра­ган­дин­ский ста­рец пре­по­доб­ный Се­ва­сти­ан. М., 1998. Со­ста­ви­тель Ве­ра Ко­роле­ва. С. 145-148.
[5] Там же. С. 153-156.
[6] Там же. С. 172-174.
[7] Там же. С. 180-184.
[8] Там же. С. 50-51.
[9] Там же. С. 51-52.
[10] Там же. С. 260-261.
[11] Там же. С. 262.
[12] Там же. С. 315.
[13] Там же. С. 139.
[14] Там же. С. 62.
[15] Там же. С. 63.
[16] Там же. С. 64.
[17] Там же.
[18] Там же. С. 64-65.
[19] Там же. С. 66-67.
[20] Там же. С. 293-294.
[21] Там же. С. 295-297.
[22] Там же. С. 301-302.
[23] Там же. С. 304-312.
[24] Там же. С. 316-318.
[25] Там же. С. 318.
[26] Там же. С. 323.
[27] Там же. С. 324-326.
[28] Там же. С. 329.
[29] Там же.
[30] Там же. С. 331-332.
[31] Там же.
[32] Там же. С. 347-348.
[33] Там же. С. 69-70.
[34] Там же. С. 188-190.
[35] Там же. С. 210-212.
[36] Там же. С. 231-236, 242-246.
[37] Там же. С. 70-71.
[38] Там же. С. 71-73.
[39] Там же. С. 330.
[40] Там же. С. 74-77.
[41] Там же. С. 82.
[42] Там же. С. 83.
[43] Там же. С. 84-86.
[44] Там же. С. 88-90.
[45] Там же. С. 90-96.
[46] Там же. С. 99-100.